Противоядие

Всё было мутным и тусклым сквозь стоящий в голове ядовитый туман. Мысли стали медленными и неповоротливыми, зрение различало лишь цветовые пятна и игру света и тени. Только слух пока ещё оставался ему верен. Слух донёс слова Самуэля о яде и о том, что он крепкий и должен, просто обязан выкарабкаться. Хотелось бы верить. Он не может сейчас оставить всё как есть. Теперь же слух различал лишь плеск воды о борт, и только это позволяло считать мерное покачивание окружающего мира не следствием яда, а лишь лёгкой речной качкой. Впрочем, мутило от неё не меньше. Потом короткий толчок и наклон лодки под чьим-то весом. Тихие переговоры. «Тивианский яд», «не жилец», «но всё равно нужно...» Корво изо всех сил напрягал зрение, пытаясь хоть что-то разглядеть, но всё только сильнее расплывалось. От попытки повернуть на звук голову и вовсе накатила темнота, не дав дослушать, что же им там нужно. Когда он снова что-то почувствовал, его тащили под руки: мелькали полосы света, поскрипывали под ногами старые половицы. Остановка, тихие разговоры чуть в стороне — не разобрать. Голоса глухие, искажённые. Это важно, это что-то значит. Но он никак не мог ухватить мельтешащую в голове мысль. Его снова волокли, теперь вверх, носки сапог цеплялись за ступеньки — он и на ровном-то не слишком успешно переставлял ноги. Но на этот раз путь был совсем короток: его уложили и оставили наконец одного. Этого он сейчас хотел больше всего. Немного покоя, немного одиночества, чтобы уснуть, отключиться, сбегая от ядовитого тумана в голове. Увы, этим мечтам не суждено было сбыться. Удалившиеся шаги и тишина вокруг солгали ему — он не был один. Этих шагов он не слышал, как и дыхания, как и шороха одежды. Но звякнул снятый с пояса ключ, щёлкнул замок, стукнула крышка сундука… зашуршала сдвигаемая ткань, потом зазвенело тонкое стекло. И снова не слышно шагов, но звуки раздались уже чуть в стороне: едва слышный стук переставляемых предметов, шелест льющейся воды, снова звяканье склянок. И тишина. Только нырнула внезапно под голову чья-то холодная рука, приподняла немного, и к губам прижалось прохладное стекло. — Пей. Это было легче сказать, чем выполнить, хотя когда горчащая жидкость скользнула по языку, он и попытался на автомате сделать глоток. Но даже это далось с трудом и вполсилы. Сделать второй он уже не успел и чуть не захлебнулся. Но стакан исчез, и его голову торопливо наклонили набок, давая отдышаться. Следующий глоток был крохотный, и с ним он справился. Потом, после паузы, ещё с одним. И ещё. На пятом горечью пропиталось всё, но тошнота внезапно отступила. На восьмом немного стихла пульсирующая в затылке боль — он так сроднился с ней, что почти не замечал. Зато на десятом стал гаснуть даже тот свет, что он ещё мог видеть, а к тринадцатому тело начало пробирать холодом. — Похоже, это развлечение мне надолго, да? — риторически спросили откуда-то сбоку. Голова опустилась обратно, а чуть в стороне зажглось пятно тёплого света. Только тогда Корво сообразил, как длинны были паузы между глотками — настолько, что небо над ними (а это, безусловно, было небо) успело потемнеть. А с ночью пришёл и холод, тянущийся с реки. Но в Бездне нет дня и ночи. Не то, чтобы голос из тишины был хоть как-то похож на голос Чужого — совершенно нет. Он был низкий и хриплый, но вполне обычный, без потусторонних отзвуков, без пугающего очарования. Совсем другой. Но прочие идеи просто не шли Корво в голову. От кого, кроме древнего бога, он мог ждать таких странных поступков? От кого ещё он мог ждать помощи? Но в Бездне нет неба. Точнее, только небо там и есть, но оно никогда не меняет свой цвет — Корво никогда не видел его тёмным. И голос у Чужого вовсе не такой. Холод подполз совсем близко, забираясь под рубашку, сковывая тело всё выше, замедляя дыхание. Мысли повторялись и путались, сознание уплывало в блаженную темноту. Но его снова из неё выдернули. — Э, нет, не вздумай отключаться. Не смей засыпать, пока не допьёшь. Губы снова похолодило стекло, но Корво не хотелось больше цедить по капле горькую жидкость. Ему хотелось спать. Он будет в порядке, когда проснётся. Пальцы на затылке сжали волосы в горсти, погасив слабое сопротивление, и вернули его голову на прежнее место. Пришлось сделать новый глоток. А потом стакан исчез, его внезапно посадили и начали вытряхивать из плаща. От слишком резких движений всё вокруг снова поплыло и закружилось. — Тихо, всё в порядке, — не дал окончательно уплыть голос. — Но ты замёрз, и это не дело. Без плаща теплее, конечно, не стало, но зато внезапно стало легче дышать. А когда с него сняли перевязь и пояс для снаряжения, он понял, что до этого вообще не мог вдохнуть полной грудью. Щеки коснулось тепло, и он слабо вздрогнул. До этого все прикосновения были холодными и какими-то неживыми. Словно упругая китовья кожа — мягкая, но мёртвая, не несущая ни капли тепла. Или как перчатки из неё… Но небольшой участок кожи, касающийся его щеки, был тёплым, почти горячим — или это он сам так замёрз? Ему точно хотелось этого тепла. Увы, прикосновение было коротким, и живая кожа вновь спряталась под холодной и мёртвой. Зато сверху опустилась, укрывая, тяжёлая плотная ткань, и тепло начало наконец потихоньку копиться изнутри. На мгновение его вновь заставили поднять голову, завозились, а опустил он её уже на чужие колени — тоже излучающие слабое тепло. — Так нам обоим будет удобнее, — шепнули сверху, вновь прижимая стакан к губам. Корво больше не сопротивлялся. Он чувствовал, как постепенно отступает туман и как слабость в мышцах сменяется тёплой тяжестью. Снадобье горчило на языке, но ядом оно точно не являлось. Так что пусть будет. Рука, помогавшая поднимать голову для очередного глотка, в перерывах едва ощутимо перебирала волосы, будто успокаивала. Не тянула больше — не было нужды. Шёпот напоминал не спать и убеждал, что осталось ещё чуть-чуть. И всё же небо снова начало светлеть, когда стакан наконец опустел и был отставлен в сторону. Словно только этого и дожидаясь, сон навалился почти нестерпимо. На этот раз ему не стали мешать. — Вот и всё, — сказал голос, больше не стараясь шептать. — Теперь всё будет хорошо, спи. Скоро всё закончится. Рука в последний раз невесомо прошлась по волосам, и Корво провалился в долгожданный сон.