Кто совсем не родился — счастливее тот.

Сбегая по ночам в лес, я чувствовала, как в каждом шаге оставляю тень. Ужас не туманит разум, хотя темнота доставляет мне дискомфорт, тишина захватывает с головой, заставляя окунуться в глубины страшных мыслей, между которыми стоит глухая стена. Желания прятаться как раньше уже нет, не хочется плакать в подушку по ночам от застывших в моём горле ощущений острия ножа. Всё, что я хочу сейчас — слиться с ночной тишиной.   Но он никогда не даёт сделать этого, приходит, смотрит внимательно и пытливо, а я иногда улыбаюсь, чтобы стена между мной и темнотой воздвигалась вверх, наращивая броню. Он немногословен, я же говорю столько, сколько позволяет один вдох, тишина меня уже не пугает, я заполняю её, пока он помогает найти моего милого брата.   Я невнимательна, так он говорит, резкая как сама Ламашту. Оставляю следы своей непокорности повсюду, куда бы ни зашла, может, так он меня и находит?   — О чём ты думала, когда решила остаться? — спрашивает бережно, не как Ниалл, не чувствую в этом вопросе упрёка.   — С Киши? — задаю вопрос, оставляя себе пару секунд на раздумья, пока медовые глаза изучающе наблюдают. Руки сами собой складываются в замок, начинаю отсчитывать каждый палец красной чертой, старательно пытаясь оставить отметину, которых на моих кистях уже чересчур много.   Син даже не кивает, просто смотрит, как я старательно подбираю слова. Он тягучий, как смола, как дёготь, из-за которого я не могу даже рта раскрыть, разжимая слипшуюся челюсть, наконец выдаю:   — Не знаю, я не могла оставить его в беде, я же магичка, хоть и совсем никудышная... — озираюсь по сторонам, лишь бы снова не застрять в меду без возможности вдохнуть. Мы стоим посреди тёмного леса, на скромной поляне, сегодня в темноте я вижу хорошо.   — Не говори так, госпожа.   Вздрагиваю, наконец осмелившись взглянуть ему в глаза, руки замирают в новой попытке содрать с себя кожу.   — Это единственная причина? — на моё удивление он продолжает говорить.   — В каком смысле единственная причина? — хмурюсь, облизывая пересохшие губы, пальцы впиваются в ладонь, оставляя неглубокий след. — Конечно единственная, на что ты…   Моё лицо вытягивается, когда я понимаю, как кажется, куда он клонит, опуская взгляд на мои изодранные руки. Мужчина наклоняется вперёд, чуть ли не чувствую, как в напряжении его ладонь хочет накрыть мою.   — Ты говоришь, что я умереть хочу, Син? На это намекаешь? — вспыхиваю, торопливо убирая руки за спину. Не давая ему сказать, продолжаю, напрасно громко, он всегда слышит, что я говорю — Думаешь, я осталась в надежде, что ануннаки перегрызёт мне глотку? — голос предательски дрожит.   Я вижу… что это? Замешательство? Ему словно невыносимо жаль, что спросил. Не понимаю, что я такого сказала, первый же глупость сморозил.   — Никкаль... — его взгляд становится тяжёлым, таким ненавистно мной сочувствующим, что ничтожный огонь внутри вспыхивает, едва освещая тёмное нутро.   Начинаю понимать, почему взгляд его такой горький, когда на искру разгорающихся языков пламени, падает капля воды. Бегло облизываю губы, отчаянно понимая, что чувствую вкус соли.   Кожа лица горит, ещё чуть-чуть и дорожки от слёз начнут испаряться. Я стараюсь держаться, стараюсь как могу, хочу улыбнуться, толкнуть его шутливо в грудь и сказать, чтобы не нёс чушь. Но взгляд заставляет моё тело превратиться в камень, опускаю глаза лишь на секунду, замечая, как он напряжён, весь натянутый до самого основания.   — Да, Син! — безысходно кричу, не в силах вернуться к его лицу. Руки как у куклы опускаются вдоль тела, плечи предательски трясутся. Его янтарные глаза широко распахиваются, он всё стоит, не может даже слова сказать.   Не то, что ты ждал? Уходи, уходи и не тревожь меня больше. Справлюсь сама, всегда справлялась! Но горло разрывает криком:   — Я была бы рада, сомкнись клешни у меня на шее, пусть он бы разодрал каждую мою часть! Я хочу… — последнее слово со звоном впечатывается в грудь мужчины. Рука лежит у меня на голове, сжимая, поглаживая пальцами, выпуская наружу совсем несвойственную мне воду.   Кричу, пытаюсь вырваться, Син, всегда осторожный и мягкий, не даёт мне сделать этого, держит крепко, почти до боли прижимая меня к своему твёрдому телу. Думаю, взгляд его устремлён куда-то далеко, не знаю, что он видит, я хочу смотреть туда же. Хриплый голос шепчет мне что-то на ухо, одаряя тёплым дыханием. Я не знаю этого языка, но с каждым словом, тело становится тяжелее, притягивая меня к прохладной земле. Крепкие руки не дают упасть, когда я совсем перестаю стоять на ногах. Голова безвольно опрокидывается назад, отдавая тяжёлым свинцом в виски. Взору открывается усыпанное небо звёздами. Становится так тихо, всё застыло, слёзы не стекают ручьём по лицу, только отражают белый свет луны. Сердце перестаёт стучать так яростно, будто хочет разорвать мне грудную клетку, когда его твёрдая рука касается солнечного сплетения. Снова слышу язык, который не в силах понять. Грубая рука приподнимает мне голову, не оставляя выбора, заставляет окунуться в мёд и услышав последнее слово, смолой мои глаза закрываются.

***

Из отражения на меня глядят два голубых глаза, не отрываясь. Не получается поймать момент, когда они закроются, сколько не наблюдай. Стою так уже какое-то время, не в силах сделать шаг в сторону холодной, от лесного воздуха, кровати. Закрываю глаза и чувствую внутри что-то страшное, непоколебимое моим мольбам о спокойном сне. Сжимаю и разжимаю окоченевшие пальцы, подхожу к окну, ручка поддается неохотно и со скрипом отворяю створки. Ветер, приносящий запах леса, земли и хвои, поднимает мои волосы, спутывая их. Я стою долго, вглядываясь, в мерцающее от луны, озеро, лес ждет, почти что воет. Я тихо зову его, по имени, еле слышно. На секунду кажется, что зелёное море перестает шептать, не издает ни звука, прислушивается, наверное. Жду ещё, делаю глубокий вдох и отступаю, оставляя окно открытым. С моих губ срывается еле слышный стон, я пытаюсь кричать но ничего не выходит, моё тело, в который раз, наполнено свинцом. Я бьюсь в агонии, кричу, но руки так же неподвижны, веки тяжелы настолько, что я не могу поднять их. Мне страшно, темнота поглощает, стараюсь как могу, вырываюсь, стремлюсь проснуться. Что-то тяжелое давит мне на грудь так сильно, что не могу и вдоха сделать. Сердце отдаёт набатом, дайте возможность распугать криком весь спящий лес, но я не смогу. — Тише, госпожа. — чувствую прикосновение его ледяных пальцев. Грубая ладонь аккуратно опускается на мой лоб. Сердце стучит уже от радости, что он здесь, лишь бы не оказался видением. Всё ещё кричу, но снова выходит только жалобный стон. Я не могу и руки поднять, чтобы прикоснуться к нему, лежу, онемевшая словно статуя, без возможности дышать. — Сначала пальцы. — чувствую прикосновение в местах содранной кожи, которое отдается болью. Я напрягаюсь, все еще борясь с темнотой, желающей отнять меня у него. — Вот так, молодец, теперь руки. Борюсь с таким отчаянием, тратя последние силы, борюсь с темнотой, с тем проклятием, что пичкает моё тело железом раз за разом. — Госпожа, ты у меня самая сильная. — рука опускается мне под лопатки. — Вставай. Одним рывком, оставляя последнюю тягу к борьбе, я с криком сажусь, распахиваю глаза, утыкаюсь ими в белые простыни. Сердце бешено стучит, волосы лезут в лицо, заботливая рука убирает их мне за уши. Наконец поднимаю взгляд. Он спокоен, проделывает это не в первый раз, всегда приходит, ставит стул у изголовья и ждёт, понимает, когда я просыпаюсь, но тело моё спит. Впервые я не испытываю стыда за то, что он тут, сторожит от моей темноты. Руки, только что освободившиеся из плена сами обхватывают шею, пахнущей лесом, прижимаюсь горячей щекой ему в грудь, слышу сердце, такое спокойное, с четким ритмом, прошу моё слиться с его, чтобы перестало бить меня изнутри. — Все хорошо, госпожа. — гладит по голове, путая волосы. — Ты пришёл… — шепчу кривясь, что позволила вырваться такой слабости наружу. — Я приду на любой твой зов.

***

— Искорка, все хорошо? — Ниалл кладёт мне тяжёлую руку на плечо, чуть сдавливает. Не знаю как сказать ему, что на месте его Искорки выжженное поле, тлеющее под самый корень некогда цветущего ковра. Говорит, что сейчас я совсем не слушаю его, все время ищу опасность. Я и раньше была импульсивной, защищалась, дралась, но что-то с пропажей Этана изменилось, задохнулось в окутывающей гари. Всё, что нужно — найти брата, тогда всё встанет на свои места. Поле снова зальется зелёной волной, искра никогда не покинет моё тело впредь. — Да, ректор. — улыбаюсь, впиваясь ногтями в запястье. Прошло так мало времени, а слёз почти не осталось. Сначала я считала минуты, как откроется дверь в мою комнату и Этан ворвётся, сшибая меня на пути, обнимая крепко за плечи, целуя в лоб. Минуты превращались в часы. Я ходила по коридорам, заглядывала за занавески, на кухню, в библиотеку, словно думала, что он прячется в кустах и вот-вот должен выйти ко мне навстречу. Часы превратились в дни. И я бежала по глухому, отдающем в пустое сердце чернотой, лесу. Ветки царапали лицо, неудобные туфли скинуты по дороге. Я кричала так громко и отчаянно, звала его по имени, умоляла, чтобы вернулся, вышел из под земли, из пепла, из воды, был столкнут в мои объятия грозовым ветром. — Никкаль! — почти как рык дикого зверя, непривычно резкий голос из темноты. Бежит за мной, будто хочет напасть, содрать с меня кожу. В груди всё горит, рвёт меня на части, я теперь совсем как дракон, каждый вдох отзывается режущим огнём в горле. Чужие руки обхватывают меня поперек. От столкновения, выбивая весь воздух. Я пытаюсь вырваться, насколько могу, вдруг Этан там, вдруг осталось совсем немного. — Это я. — голос становится мягче, руки так же крепки, я царапаюсь как дикий зверь, реву. — Я звала не тебя! — кричу наотмашь, мгновенье, и руки расслабляются. Секундного замешательства хватает, чтобы я вырвалась из ловушки. Бегу несколько шагов, спотыкаясь об острые ветки хвои, рассыпанные по всему лесу. Снова оказываюсь в кольце сильных рук. — Нет! Отпусти! — вырываясь, царапая свои и его запястья, будто вижу, как силуэт Этана скрывается за деревьями ускользающей тенью. Теперь он ждёт и крепко держит, я даже не думаю разжечь огонь, всё моё естество звереет, обнажая зубы, впиваясь в кожу, возвращаясь к самому началу. Я стою уже смирно. Холодный воздух царапает мне глотку, медный вкус впечатывается в губы. Морок спадает и в недрах снова все тлеет, разрушается. Аккуратными шагами, он обходит меня, смотрит так мучительно. Я впиваюсь глазами в знакомое лицо, взгляд его устремлён ниже. — Никкаль… — тон такой встревоженный. Моя голова опускается, натыкаясь на руки, обагрённые кровью. Вкус меди на языке становится острее, режет своим запахом. Ноги начинает страшно саднить. Когда-то белая ночная рубашка становится до невыносимости холодной, запуская дрожь по всему телу. Мой разум помутнел, ужас накатывал страшной силой. Син протягивает руку. — Пожалуйста, дай помочь тебе. — мука отпечатывается на его, почти всегда непоколебимом, лице. Терпеливо держит раскрытой ладонь. Даю ему руку, пачкая кровью, вижу ссадины на его запястьях, они отдаются болью в самых кончиках пальцах. — Прости… — мой голос такой хриплый, надрывной — Прости меня… я не знаю, мой разум…я видела его… я…. — слова выходят смятыми, дрожащими, как треснувшее стекло. Я жду, что увижу на лице отвращение, что он, как и раньше, поможет, залечит мои раны, но глаза беспомощно бегают по лицу ища мгновенную тень омерзения. — Тебе не за что извиняться, госпожа. — я нахожу только бессилие. — Мы найдём Этана, я даю тебе слово. Мы стоим так ещё несколько минут. От его болезненного взгляда я потухаю, боль во всем теле с каждой секундой становится невыносимее. Озноб бьет, не щадя. — Разреши мне донести тебя до дома. Я киваю, смотря в глубь леса, надеюсь увидеть там знакомую прядь волос, отблеск его серьги или край плаща, когда мощные руки отрывают меня от земли, будто я ничего не вешу. Наверное так оно есть, сейчас от меня остался лишь дым, вся стлела до основания. Украшение в виде полумесяца гипнотизирует, переливаясь цветами леса вокруг, звеня в поглощающей тишине. Син останавливается у входа здания. Академия спит, чувствую как спокойно она дышит. Он словно колеблется, стоит довольно долго, смотрит внимательно на дверь. — Син, — слегка вздрагивает — Дальше я сама… Он хочет поспорить, но аккуратно ставит меня на каменную плитку у входа. Неуверенно делаю шаг. —Никкаль... — лицо его едва морщиться. — Окно открыто. — Твои ноги… — опускаю голову на кровавые отпечатки моих ступней, оставленных на камне, растеряно смотрю ему в глаза. Не хотелось бы проложить кровавый след от входа до своей комнаты. — Крепко держишься? — я еле киваю, сжимая руки у него на шее, ногами обхватывая с силой бедра. Мы отрываемся от земли, Син цепляется крепкими руками за карниз, подтягиваясь, запрыгивая в мою комнату. — У тебя очень холодно. — тихо произносит он, опуская меня на кровать. Хочу поджать ноги, но вовремя опускаю их, чтобы не испачкать простынь. — Я теперь не закрываю окно. Он еще стоит, испытывающее смотрит, моей воли хватает на то, чтобы чуть улыбнуться, но ответной улыбкой он не наградил. Син осматривает комнату, как будто бывает здесь впервые, берёт кувшин со стола, таз для умывания, ставит мне его под ноги. — Есть какие-нибудь тряпки? — киваю в сторону рубашек, скинутых в кучу на стул. Слышу как рвётся ткань. Мужчина опускается на колени, аккуратно обхватывает за лодыжку, омывая ступню. Я шиплю от боли, резко дергаюсь, рука сжимается, не отпуская. — Потерпи, госпожа. Вода в тазу окрашивается в мутный алый цвет, стекая с моих ног. Колючие хвойные иглы падают одна за одной на пол. Я хочу возразить, сказать, что могу сама, но когда наклоняюсь, снова натыкаюсь на этот взгляд, сейчас он тягучий, но только как мёд, сладкий и заполняющий меня. Я покорно опускаю руку, позволяя стать себе бременем на сегодня. Он аккуратно перевязывает мне ноги, умывает руки и моё лицо. Достаёт другую рубашку и отворачивается в сторону окна, скрещивая руки на груди. Я забираюсь, с легким стоном от боли в теле, в кровать и прежде чем он повернется шепчу: — Ты останешься? — Син смотрит через плечо и медленно подходит, протягивает руку в сторону стула. Я отрицательно мотаю головой, наблюдая как появляется складочка меж бровей. Продолжаю смотреть, будто хочу чтобы он прочитал мои мысли. Он хочет спросить, но только выдыхает, обходя кровать с другой стороны, не отрывая взгляд, верно хочет увидеть подтверждение догадки. Когда он опускается рядом, спокойно ложусь на бок и позволяю своему телу расслабиться. Син ложиться удобнее на спину, чуть сидя, как будто всегда должен быть начеку. Приподнимаясь, спрашиваю тихо, как обычно делает он: — Можно? — киваю в его сторону. Вопрос как будто немного удивляет, глаза распахиваются и он приподнимает руку. — Конечно, госпожа — кладу голову, на вздымающуюся от дыхания, грудь. Смятение отходит, поле догорело. В полусне, я чувствую легкое прикосновение губ, пальцы осторожно проводят по задней стороне шеи. — Засыпай, Никкаль, я буду рядом — шепчет он.