Yuyake no Itoshiuta

      В чашке янтарем переливающегося горячего чая отражался ранний тёплый апельсиновый закат, рвущийся в широкие окнами окрашивающий всеми оттенками теплого золота минималистическое убранство просторной квартиры. Изая сидел за своим компьютерным столом, покачиваясь в кресле: какое же хорошее у него сейчас настроение! Сестра вернулась домой после стольких лет за границей, ну не счастье ли сейчас, когда они столько лет не виделись, когда оба повзрослели и состоялись в жизни, вновь ее увидеть? А сегодня к нему пришёл гость, словно отпраздновать это событие…       — Ты давно не приезжал, Шинра. — Изая посмотрел на сидящего на диване друга, делая глоток остывающего чая. Кишитани заулыбался:       — Решил, раз Эмири вернулась, нужно хотя бы поздороваться, но похоже, она на другой квартире? — Горячая жидкость приятно грела, пробирала до мелких мурашек, изнутри согревая. Изая любил чай и знал в нем толк, Шинра же пил, что дают, но ни один, ни другой не жаловались, дело ведь совершенно не в чае. — Ты решил ее прятать?       — Ты же знаешь, у моей Эми весьма забавные привычки. — Просыпаться рано и ходить по квартире полураздетой, громко петь и разговаривать сама с собой размышляя вслух, Эмири любила находиться в уединении, чтобы заниматься тем, что ей нравится, а в этой квартире бывает слишком много посторонних людей, чтобы обеспечить ей полную свободу действия. Изая не мог заковать свою дорогую сестру в подобные рамки. Даже в детстве, когда они были предоставлены друг другу, ни один, ни вторая даже не думали вмешиваться в дела друг друга, и, пожалуй, только однажды…       — И как она? — Интересно, Шинра действительно пришёл поговорить именно о вернувшейся домой Эмири, или это всего лишь предлог? Так или иначе, с ним Изая мог рассказать все, что в голову придёт, это же… Его единственный друг.       — Все так же прекрасна. — Пожалуй, только один человек для него сейчас может быть прекраснее, милее и нежнее. Изая сгреб рукой фотографии со стола: глубокие ониксы чёрных, как сама бездна, глаз, белое золото волос светлее солнечных лучей, словно день и ночь, слитые воедино в одном-единственном человеке…       Ах, сейчас не время. Фотографии были бережно убраны в ящик стола и заперты на ключ — пока никому не стоит это видеть, совсем никому, даже Шинре, иначе получится очень неудобно, если она, та девушка, вдруг узнает…       — А я подумал, ты ее от Шизуо ограждаешь. — Голос Кишитани побуждал вернуться к реальности, в настоящее время, откладывая куда подальше смутные мечтания о том, что пока не может произойти. — Как в школе.       — Никогда не нравилась сказка о Красавице и Чудовище. — Абсурдно и нелепо было изначально полагать, что Изая мог позволить Эмири, своей драгоценной сестре-близняшке, приблизиться к такому опасному монстру, что может сломать ее, хрупкую, маленькую, так же легко, как ломается бутон розы, сжатый в кулаке.       Они были настолько непохожи по характеру, хотя сходились во мнениях и взглядах на мир, что с ней никогда не было скучно, ее общество никогда не надоелало — Изая дорожил младшей сестрой, как дорожат драгоценным камнем, ценностью, сокровищем. Всю жизнь, сколько он себя помнил, с самого рождения она была рядом, близко, протяни руку, и дотронешься до ее нежной бледной щеки. Всегда близка, всегда готова выслушать, всегда поймёт — они с Эмири как будто дополняют друг друга, она чересчур эмпатична, ему же этого немного не достаёт, он же более коммуникабелен в отличие он своей близняшки. Как один цельный организм, разделенный напополам, объединившись, они, кажется, создали бы идеальное существо.       — Поэтому ты не дал им быть вместе? — Шинра усмехнулся, отпивая из своей чашки, и покосился на мучающего немного поскрипывающий компьютерный стул Изаю: — Селти очень интересуется этой историей. Забавно, что они оба винят друг друга, а на самом деле признаться друг другу им не дал ты.       — Надеюсь, моя Эми об этом не узнает? — Если его драгоценная сестра узнает, в чем ее дорогой брат провинился, когда они оба учились в школе, будет плохо, Изая ведь совершенно не хотел ссориться, тем более из-за Шизуо, это того совсем не стоило.        В тот момент, когда он узнал, кем был тот таинственный парень, «похожий на щеночка», который так понравился Эмири на вступительных экзаменах, было понятно, что ничего хорошего из подобной ее симпатии не выйдет, как ни крути. Но на тот момент Изая считал это не более, чем шуткой, достойной разве что детского розыгрыша с плакатами о пропавшей собаке. Дальше — хуже.       — Она скрывала от меня, что ему пишет, обидно. — Изая подобно ребёнку надул губы и вздохнул: — У нас никогда и ни в чем секретов не было, а тут выясняется, что она скрывает от меня свою первую любовь.        Ее «первую любовь» старший из детей Орихара по совместительству ненавидел до зубного скрежета, так, как никого другого, да даже Накуру он не хотел видеть мертвым, а Хейваджиму Шизуо — задорно смеясь, развеял бы хладный прах над Икебукуро с какой-нибудь высокой крыши, как мрачный серый снег, зловещий только более от того, что ни один человек внизу так и не узнал бы, что именно сыплется с неприветливых небес.       Любовь Эмири все крепла, взрощенная заботливо у окна школьной библиотеки, нежная и трепетная, как лепесток камелии на холодном зимнем ветру, и такая же хрупкая, Изая знал — его сестра, драгоценная половинка его души, не прощает ошибок, безжалостнее любого закона и неотвратимее судебного пристава. Если она разочаруется, пути назад не будет, а Шизуо… Заставить его ненавидеть кого-то так легко, как заставить собаку лаять на рядом пробегающего кота. Собак Изая ненавидел до смерти, Хейваджиму тоже, какое совпадение, а коты… Разве его прекрасная сестра не похожа на элегантную, грациозную чёрную кошку? Нужно лишь подгадать момент, чтобы заставить их с Шизу-чаном рассориться.        Эмири болеет часто и подолгу — хрупкое тело, не смотря на то, что она находит в себе силы заниматься самообороной, ходить на карате и преуспевать в этом, все же, они с Изаей одинаковы в том, чтобы нигде не дать слабину. Ее иммунитет не укрепить никакими витаминами и пищевыми добавками, с этим свыкнуться уже успели. Пока Эмири нет в школе, Изая мог делать все, что угодно, она ведь ничего не узнает — в отличие от него, она не заинтересована в том, чтобы знать все обо всех, никогда не была заинтересована.       — Шизуо тогда так сильно взбесился. — Чай в чашке Шинры уже почти остыл, но за беседой он это заметил слишком поздно. Взбесился… А кого бы не разозлило стоять несколько часов на улице в ожидании, надеяться, он же наивный, до последнего не терял веру в то, что ему придут признаваться в любви.       — Я даже не ожидал, что его реакция будет настолько скучной и предсказуемой. — Чем сильнее Хейваджима ранил бы Эмири своими словами, тем сильнее было бы ее разочарование, но вместо того, чтобы поругаться с Шизуо, она… — А вот подобного от моей Эми я не хотел.       Изае пришлось выпрашивать прощение у младшей сестры — все негодование после ссоры со своим «возлюбленным» она переложила на него, своего брата, устроившего этот цирк.       — Ты ненавидишь меня, Эми? — Через запертую дверь Изая не видел её лица, не слышал дыхания, но знал, что она сидит тут, рядом, в углу, она всегда забивалась в угол, когда ей было плохо, будто две стены у обоих плеч защитят, обнимут, успокоят. Обнимает колени, утыкается в них носом и сидит молча, тихо, даже не плачет, просто думает о чем-то своём в полной апатии, слушает, что происходит вокруг — так Эмири всегда поступает, когда глубоко обижена.       С тихим щелчком открывается дверь — Эмири ни за что его не возненавидит, и Изая знает это хорошо, лучше многих, они ведь почти одно целое. По дороге домой он купил ее любимые конфеты — так, чтобы успокоить, проявить внимательность, его сестренке, его Эми, это правда понравится.       — Я люблю И-ни… — В уголках ее глаз крошечными бриллиантами собираются слезинки, которые она смахивает лёгким движением руки, Эмири шмыгает носом, кусает губы и мелко дрожит от поступающих рыданий. — Не ненавижу.       — Простишь? — Ну конечно простит, она не может иначе. Ненавидеть своего близнеца из-за какого-то парня слишком мелочно и глупо, она и сама знает, что Хейваджима Шизуо ей отнюдь не любовь всей жизни, так что все теперь станет как раньше, когда она окончательно забудет о его, грубого и невоспитанного парня, существовании.       — Кстати, разве Эми не рассказала эту историю твоей обожаемой? — Кажется, чай кончился. Изая встал со своего места: надо бы заварить новый, раз уж они с Шинной заболтались настолько, а то как же такой же разговор может быть за совсем пустым столом, это не дело. Так даже работать зазорно, не то что принимать у себя друга. — Она все знает. Что я виноват в ухудшении их отношений. Но позорить ее его никто не заставлял, так что тут это мне впору предъявлять обвинения.       — Шизуо всегда был немного недогадливым, даже в детстве, — Шинра пожал плечами, вставая с дивана и потягиваясь: — Да ладно тебе, не суетись. Скоро мне будет пора домой, Селти же вернётся. Ей будет так одиноко в пустой квартире, не могу представить!       — Мне кажется, ты об этом думаешь больше, чем она. — на губах Орихары беззлобная полуусмешка, в сочетании с острым взглядом обычно кажущаяся немного раздраженной, между тем являясь одним из самых безобидных выражений его лисьего лица. — Иногда даже меня пугает, насколько твои мысли заполнены одной ей.       — Это сила моей любви! — Кишитани может говорить о своем обожании часами, сутками, пока не заткнешь, хотя в школьные годы у них выходили очень даже занимательные дискуссии на эту тему. Тема любви… Ах, она такая увлекательная и тонкая, что обсуждение может быть бесконечным. Кстати о любви.       — Кстати, Шинра, — этот вопрос очень деликатный, но сейчас задать его было бы, наверное, самым оптимальным вариантом, но…» А ты чувствовал такое? Будто хочешь знать о ее каждом шаге, мечтаешь о встрече, но понимаешь, что можешь все испортить, если поторопишься? Бывало ли такое ощущение» — если он задаст этот вопрос, Шинра, конечно, его не осудит, темы для их разговоров могли быть совершенно любыми, включая педофилию и некрофилию, но показывать сейчас свою заинтересованность будет, наверное, слишком неуместно.       — А? Что? — Шинра удивлённо вскидывает бровь, но получает в ответ лишь пренебрежительное:       — Да нет, ничего. — Изая знает, что его состояние немного смахивает на помешательство, на болезнь, та девушка захватила его душу и сердце, настолько удивительная, интересная, забавная! Как же хочется наконец поговорить с ней вживую, лицом к лицу, увидеть, как изменится минут выражение ее маленького личика под его взглядом, но пока он никак не может себе этого позволить, не может так поторопиться и все испортить. Это будет опасно… Для его сердца.       — Селти сказала, Шизуо сейчас очень хочет ее увидеть. Ну, Эмири. — Ах, да, они все еще говорят о его младшей сестре, как он мог так просто позабыть об этом. Мысли ушли не в то русло… Непростительное упущение.       — После того, как потоптался на ее гордости? Вряд ли их встреча будет приятной.       Эмири не терпит пренебрежения, она горда и упряма, поэтому не станет просто так прощать того, кто опозорил ее на всю школу, Изая знал это лучше многих, лучше всех, как ее единственный старший брат. Их встреча не принесет совсем ничего хорошего, разве что, Эми может сильно расстроиться, увидев того, кого так сильно обожала.        С выпускного она вернулась домой в слезах, бросилась Изае на шею, обнимала, тихо рыдая, разбитая, разочарованная, разозленная, сказала, что больше никогда и ни при каких обстоятельствах не хочет больше видеть лица Хейваджимы Шизуо, которое считала таким красивым, таким… Слов не было описать, каким, настолько он ей нравился, заставляя Изаю проглатывать обиду и раздражение, изо всех сил стараться не показать их младшей сестре, чтобы не поругаться по такой глупой причине, как тупое животное, не способное принять чужую любовь.       — Я уеду… — Ее тихий голосок, усталый, дрожащий от недавних рыданий, обрывается на полуслове и затихает порывом слабого ветерка. — В Британию… Помнишь, отец предлагал?       Престижный университет Лондона, хорошее образование, их отец был человеком очень приземленным, мыслящим стандартами общества, считающим, что для успешности и счастья ребенок должен быть коммуникабельным и амбициозным, иметь диплом хорошего университета и работать где-нибудь в крупной фирме, как они с матерью работают, вот глупость. Разве этим измеряется человеческое счастье — размером кошелька и названием учебного заведения, напечатанным на дипломе? Какая глупость, они с матерью совершенно ничего не понимают, живя в своем до смеха плоском, состоящем только из работы и дома мирке.        Когда отец предложил своим старшим детям обучение за границей, они оба отказались именно по этой причине — им не было разницы, какой институт закончить, японский, британский, все одно, так зачем же им покидать свой родной дом, место, где они выросли, которое так сильно полюбили? В чем смысл?       Теперь же Эмири хотела просто сбежать как можно дальше, спрятаться, исчезнуть, никогда и ни за что больше не видеть того лица, которое когда-то обожала… Ах, за одно только за это Изая вогнал бы нож Хейваджиме Шизуо в печень — из-за него ему придется лишиться драгоценной сестренки-двойняшки, разве это справедливо?       — Не бросай меня так, — как обидно, хочется прямо сейчас перерезать ему глотку за это ее грустное выражение красивого личика, но тот монстр, то чудовище все никак не умирает, сколько бы его грузовик ни переехал. Мерзко как, человек ли вообще Шизуо, или тварь неведомая? Чем дальше, тем у Изаи больше причин желать ему смерти!        Вместо ответа Эмири тихо сопит ему в шею, черные кудри рассыпаны по подушке, длинные ресницы едва трепещут — она спит чутко, часто просыпается, редко может уснуть первой, подстраиваясь под его, Изаи, дыхание.       Она улетает в Лондон, едва оформив все документы для этого. Отец помогает с поступлением, счастливый от того, что хотя бы она приняла его «совет», а Изая требует звонить ему, как будет время. Эмири всегда выполняет его «требование» — она слишком любит старшего братика, слишком дорожит им, слишком скучает, чтобы забыть о его существовании. Убить бы Шизуо до момента, когда Эми, его дорогая Эми вернётся домой после окончания обучения, или упрятать в тюрьму, чтобы его там убили, кажется, эти мысли — всего лишь мечта, несбыточные грезы.       Прошло столько лет, а они оба еще живы, и Эмири вернулась наконец домой повзрослевшая, ставшая еще элегантнее, кажется, успокоившаяся… Такая, какую Изая никогда бы не отдал Шизуо, не позволил ему увидеть, поговорить, дотронуться.       Он знает о симпатии этого монстра к его сестре, знал ещё со школьных времён, когда ловил его взгляд, обращенный в во сторону, и нервно сминал края листов лежащего на столе учебника в дни, когда снисходил до посещения уроков. То, что Шизуо хочет с ней увидеться сейчас, все только подтверждает. Эта симпатия… Никогда не должна найти продолжения.       — А все же, может, они спустя столько лет помирятся. — Шинра говорит всякие глупости: помирятся? Вот чушь, Эмири со стопроцентной вероятностью будет раздражать Хейваджиму постоянными напоминаниями о произошедшем в школе, а раздраженный Шизуо опасен, смертельно опасен для его хрупкой близняшки. Она не должна подходить к нему близко.       — Моя Эми не прощает просто так. — Изая хмыкнул, поднимаясь со своего места: да, ее прощение ещё надо заслужить. Время не лечит, как утверждает людская молва, отнюдь не лечит. — Проводить?       — Да я сам. — Шинра потянулся и направился к выходу: ему, кажется, уже пора домой, к его возлюбленной безголовой богине, как жаль. — Жалко, что Эмири не удалось увидеть.       — Думаю, вы еще увидитесь. — Совсем не ложь, Изая любит манипулировать правдой, но не лгать, ведь обман всегда будет слабее истины, как ни крути. — Моя Эми не сможет не зайти поздороваться со старым знакомым.       — Да, знаю. Ну, бывай.       Кишитани ушел, махнув рукой: громкие шаги по направлению в коридор сменились щелчком запирающейся двери и стихли.       Изая повернулся лицом к окну, вглядываясь в догорающий пожар вечернего горизонта, что так ясно отражался в чашке чая. Ох, любовь… Как было бы хорошо, полюби его драгоценная Эми кого угодно кроме злейшего врага своего обожаемого И-ни.