michelle
22 ноября 2022 г., 17:24
Поверь, я никогда не хотела умирать.
Последнее, что я помнила из своей предыдущей жизни — ослепляющий свет фар.
И очень. Очень много боли.
Я слышала хруст собственных костей, противный треск рвущихся органов. И безумный, рвущий глотку, крик.
Кажется, он был мамин.
Первое, что я сделала в своей нынешней жизни — разрыдалась.
Позорно, со вкусом и плавным переходом в истерику.
Хотя тут я, наверное, немного соврала. Проснувшись в новом мире я даже не поняла, что я не дома. Чужой и незнакомый французский казался мне родным языком, а то, что мои руки совершенно не мои, как-то незаметно пролетело мимо.
Главный фактор, что довел меня до слез, был до зубовного скрежета простым: я не помнила собственное имя. Я не помнила никакой конкретной информации о своей жизни.
Когда молодая медсестричка, проверяющая мою капельницу, с улыбкой спросила «Как вы себя чувствуете, мадмуазель Мишель?» на чистейшем французском, который я поняла, хотя никогда не знала, в голове пронеслись все воспоминания о моей предыдущей жизни в унисон с моим сумасшедшим криком.
От детства до сбившей меня фуры. С поправкой на то, что я абсолютно не помнила своих родных.
И саму себя, конечно.
Нет, я знала, что они были. Я помнила, как они относились ко мне, и как относилась к ним я. Я помнила свои очередные разбитые коленки, я помнила, как мама ворчала на меня, но с осторожностью дула на них и обрабатывала перекисью. Я помнила своих школьных друзей, выпуск из школы. Я помнила поступление в медицинский и как мои счастливые родители в тот день устроили праздничный ужин. Я помнила ребенка, которого кинулась спасать из-под фуры, без боязни умереть. Я помнила оглушающий свет и сумасшедшую боль.
Только с поправкой на то, что я абсолютно не помнила имен и лиц, голосов и запахов. Будто я прочитала всю свою предыдущую жизнь в очень большой книге, спрятанной далеко на темном пыльном чердаке.
После криков, истерики и снов, я провалилась в больной сон, где судорожно пыталась ухватиться за остатки собственной жизни.
***
Я восстанавливалась и принимала свою новую жизнь около двух месяцев. В первое время у прелестных медсестер невероятно богатой больницы, в которой я лежала, не получалось даже нормально меня покормить из-за моего отрицания того, что я попала в чужое тело, что это всё не очередной дурной сон. Когда моя новая мама Франческа — красивая приятная женщина с русыми шелковистыми волосами, теплыми медовыми глазами и светлой кожей, что приходила стабильно несколько раз в неделю — уговорила меня выпить чая и съесть ложку каши, я, увидев незнакомое лицо в отражении чашки, развернула весь поднос, вылила на себя теплый (спасибо, что не кипяток) напиток и буквально подлетела к зеркалу. Ты не подумай — мое новое тело было достаточно милым. Ну, это если, конечно, стараться не обращать внимание на то, что ему стало игриво махать ручкой истощение. Невысокий рост, прямые густые черные волосы, доходящие длиной практически до середины спины, но уже потерявшие свой здоровый блеск, светлая кожа, милые овальные глаза глубокого медового цвета, прямо как у матери этого тела, и мягкие черты лица, ставшие более грубыми из-за болезненной худобы. На вид телу лет тринадцать-четырнадцать. Не уверена, что в прошлой жизни я была красивее. В будущем у неё есть все шансы стать настоящей красавицей. Черт. У меня. Давно пора уже было привыкнуть. — Мишель? — взволнованно спрашивает Франческа, привстав со стула возле медицинской кушетки. — Мишель, всё хорошо? Я оборачиваюсь. В её глазах снова стоят слёзы. Делаю глубокий вдох. — Да… мама… — выдавливаю из себя я. Называть незнакомую женщиной матерью было очень тяжело. — Я просто подумала, что у меня что-то на лице. В тот вечер она сидела со мной дольше обычного.***
Выписали меня спустя два месяца после моего пребывания в этом теле, когда я уже нормально смогла есть и стабильно шла на поправку. Оказывается, ту, что была до меня, отравили каким-то сильнодействующим ядом дабы отомстить богатому и влиятельному папашке. Тех, кто покушался на жизнь словили, но маленькую девочку не стали впутывать в дела взрослых дядь и теть, поэтому подробностей я не знала. Факт в том, что тело пережило клиническую смерть, душа — нет. Сказать новоиспеченным родителям, что их дочь мертва, я не смогла. Телу лишь диагностировали отравление ядом и амнезию вследствие удара об стол, когда юная леди упала без чувств. Мой новый отец занимался бизнесом в сфере мебели (полагаю, там скрывается что-то ещё, раз его дочь отравили), мать — домохозяйка, в свободное время занимающаяся дизайном помещений и новой мебели для фирмы отца. Новый дом, который для моего тела должен быть совсем не новым, оказался нормальным таким трехэтажным коттеджем немного дальше от центра города, внутри внимательно и дотошно оформленный в кремовых тонах на контрасте с тёмным деревом. Внимание привлекала качественная и будто бы слегка винтажная мебель, придающая определенное очарование. Моя новая-старая комната порадовала отсутствием розового и преобладающими светлыми холодными оттенками. Оттенял весь этот свет огромный черный рояль, стоящий чуть правее от центра комнаты и купающийся в солнечном свете из прямоугольного окна, что было встроено в крышу. В стене, что стояла ближе к этому деревянному чуду, находилась дверь. Я открыла ее и включила свет. У этой девчонки вместо шкафа комната под шмотки с огромным зеркалом. Вот причуды богатых. Обрадовало наличие огромной кровати, укрытой белым пушистым пледом, правее от нее, у стены, стоял большой рабочий стол из белого дерева с аккуратными стопками тетрадей и стаканом для канцелярии. Напротив него — книжный шкаф из такого же материала, заставленный разнообразными книгами в том числе и учебниками. Слева от стола, напротив кровати, приоткрытая балконная дверь впускала приятный теплый осенний ветерок с легким запахом цветов, что были подвешены вдоль ограждения. Я глубоко вдыхаю и падаю на кровать. Сиреневое платье поднимается, открывая еще немного худые коленки, которые я осматриваю с легкой досадой. Ещё не восстановилась. Снизу доносится голос Франчески: — Мишель, не забывай, что в четыре нужно поесть! — после небольшой паузы она добавляет: — Папа придет где-то в семь, тогда поужинаем! Я тяжело вздыхаю. Семейные посиделки. Как мило.***
Несмотря на обстоятельства, из-за которых Мишель оказалась в больнице, я не испытывала никаких предубеждений насчет её отца. Когда он навещал её (меня, меня, хватит уже), то в его глазах плескалось искреннее беспокойство за единственную дочь. На самом деле мужчиной он оказался весьма привлекательным: темноволосый с редкими седыми прядками у висков, немного загоревшей кожей и заметными мимическими морщинами (стресс, наверное, сказывается). Он чутко смотрел в мои глаза своими серыми глазищами, будто пытаясь уловить хотя бы проблеск недовольства или гнева. Похожее напряжение исходило от Франчески, когда она была рядом со мной. В тот момент я почему-то подумала, что Мишель была отнюдь не ангелом. За все два месяца из-за работы Марк — отец Мишель — приходил в больницу раз пять, но каждый раз внимательно следил за моим настроением и задавал вопросы: все ли мне нравится, грубил мне кто-то и так далее. Он словно ждал, что я резко встану, выкину поднос с очередной пресной больничной едой в окно и устрою бунт. Его ожидания не оправдались. На смену Мишель пришла более спокойная я. Мой первый ужин в новом доме был шестым разом, когда я видела Марка. Во время него родители Мишель уже не были настолько напряжены, но отголоски все еще присутствовали. — Тебе не нравится ужин, дорогая? — мягко интересуется Франческа. В этот вечер на ней надето вязаное коричневое платье, что делает её образ еще более теплым. Я осматриваю практически не тронутую тарелку с тушеной курицей и рисом. — Все очень вкусно, но я еще не успела проголодаться, — признаюсь я, пододвигая ближе тарелку с овощным салатом. — Можно я съем только салат? Обещаю завтра плотно позавтракать. Марк и Франческа удивлённо переглядываются. — Конечно, доченька, — слегка ошеломленно говорит Марк. Изобразив улыбку на лице я быстро проглатываю свою порцию салата, благодарю за ужин и сбежала наверх. Надо подумать. Забежав в комнату, я закрываю ее изнутри и прыгаю на кровать. Надо подумать. Родители Мишель относятся к ней с осторожностью, словно она хрустальная ваза. Я встаю, подхожу к зеркалу в гардеробной и осматриваю себя. Болезненная худоба почти ушла, кожа приобрела здоровый оттенок, а волосы снова начали блестеть. Я же нормально выгляжу, почему они считают меня сахарной? Неожиданная догадка заставляет меня замереть. Это я сейчас нормально выгляжу. Я возвращаюсь в комнату и начинаю обыскивать книжный шкаф. Искомое находится на самой нижней полке — альбом с фотографиями в кожаном переплете. Я судорожно листаю его. «Мишель исполнился месяц! 20хх год» — вполне здоровый младенец с черным пушком волос на голове. «Мишель полгода! Наша малышка уже такая взрослая ;) 20хх год» — девочка стала старше, но все еще выглядит здоровой и улыбается в камеру, демонстрируя беззубую улыбку. «Мишель исполнился годик! С днем рождения от твоих любимых родителей! 20хх г.» — Мишель в забавном джинсовом комбинезончике задумчиво смотрит на торт и горящую свечу на нем. Это надолго. Нужно ускориться. Пролистав много страниц за раз я нахожу то, что искала. «Мишель двенадцать. Прости, малышка, в следующий раз будем обязательно праздновать дома. 20хх год». Мишель с болезненным видом лежит на больничной кушетке и с обидой смотрит в камеру фотоаппарата. Я задумчиво переворачиваю страницу альбома. На следующей ей исполняется тринадцать. Кажется, она стала выглядеть ещё хуже: ее белая кожа стала окончательно прозрачной, не скрывая тонких фиолетовых венок, а шикарные блестящие волосы сильно потускнели. Она выглядела ещё хуже, чем когда я появилась в её теле. Я снова пролистываю альбом. Четырнадцать — Мишель выглядит немного лучше и уже празднует не в больнице, а дома. Два плюс два. Марк и Франческа разбаловали Мишель, потому что боялись, что она в любой момент покинет их. Я задумчиво кусаю губу и тру переносицу. Чем же она болела? Я снова просматриваю её болезненные фотографии. Рак? Нет, облучение заставило бы волосы выпасть. Лейкоз? Туда же, лечение подразумевает облучение. Черт, не хватает медицинского справочника. Я раздраженно дергаю плечом. Но почему сейчас тело Мишель идет на поправку? Ремиссия? Неожиданная догадка заствляет меня замереть. Мишель забрала болезнь с собой? Нет, бред. Магия иррациональна. Завтра надо узнать у Франчески, чем болела Мишель. Я сажусь за рояль. Мелодия из-под пальцев льется сама собой. Если бы не я, её тело было бы мертво?.. Хватит думать об этом. Послезавтра в коллеж.
