Стерпится — слюбится

… Бесприютно, безрадостно стало в опустевшей светелке. Тусклая лампадка в углу, и та зачадила, с неохотой освещая вышитые рушники, темные иконы, голые лавки, забытую прялку да мотки пряжи, уложенной рядком. Отгуляли последний день свадьбы, шумной, богатой, с размахом, и уехала Аленушка, единственная дочь, к своему супругу. Сменила девичий венец на кичку молодухи — то есть убор молодой жены, стало быть, умерла для своей семьи, чтобы возродиться в новой. Неспроста ведь обрядовые песни так похожи на отпевание, а муж молодую жену должен в дом вносить на руках, как дите новорожденное, дабы обхитрить домового — в доме новый человек появился, а порог не переступал. Опустели хоромы без задорного девичьего смеха, без веселого пения, без сутолоки. Даже девки дворовые, и те притихли, шмыгали, что тени, легко, незаметно, барину лишний раз на глаза старались не попадаться. Скрипнула дверь светелки; тихонько, не поднимая глаз, просеменила внутрь Аксинья-ключница.       — Что, барин, невесел? — прошелестела, теребя узорчатый поясок. — Такая уж бабья доля, из отчего гнезда пташкой — да и замуж, дитев рожать да мужу угождать…       — Да знамо дело, — отмахнулся князь, рукой разглаживая вышитую скатерть. — Не все ж девке в отцовом тереме прятаться… — И надолго умолк, вновь погрузившись в какие-то думы. Аксинья, не спеша уходить, все тормошила хозяина, желая помочь ему развеять дурные мысли.       — А что, барин, не поднести чего? Наливки рябиновой али узвару яблочного…       — А принеси, — оживился князь, впервые взглянув на верную помощницу. — Наливки смородинной да съестного чего. И не сюда принеси, а в опочивальню, поняла? Аксинья еще ниже опустила голову; щеки заалели. Сметливая была девка, и как барину услужить, завсегда угадывала.       — Все поняла, барин…

***

Хороша Аксинья — коса до пояса, сама видная, гладкая, румяная, кровь с молоком. Была бы боярыней — отбоя от женихов бы не знала, а простая девка бесприданная, хоть и собой хороша, кому в надобность… Хотя имелся у ключницы жених, кучер Фролка, да не сладилось — зашиб шальной конь несостоявшегося супружника, так и не стала Аксинья мужатой бабой…       — Ой, голова моя дурная, что решето дырявое! — вскинулась Аксинья, до сих пор тяжело дыша. — А что велено было, того и не сделала…       — Да будет тебе, елоза, — рассмеялся Иван, заглядевшись на ее крепкий, ладный стан. А Аксинья уже засуетилась, споро натянула рубаху, накинула сарафан, растрепанные волосы перевила лентой, заплетая в косу. Наскоро подпоясалась, запрыгнула в лапти — только ее и видели. В темной, душно натопленной спальне Иван снова остался один. И невеселые думы, рассеявшиеся было стараниями жаркой ласковой Аксиньи, вернулись снова. Не ладное это дело — мужику, пусть и князю, бобылем ходить, без семьи век вековать. Матушка-то Аленкина, почитай, уж больше десяти годков богу душу отдала, и с тех пор Иван новую жену в дом привести не сподобился. Все служба государева, все чужбина, все степи да моря, какая уж тут женитьба… Вот только месяц тому назад сумел князь Булатов выбраться в родное имение — да не успел с дороги выдохнуть, о делах справиться, дочку обнять, как сваты на пороге — так, мол, и так, батюшка Иван Михайлович, у вас товар, у нас купец… Не стал князь препятствовать, Аленушке уж осьмнадцатый год минул, самая пора заневеститься, другие-то и четырнадцати годков дочек с рук сбывают… А тут, вишь, по нраву жених Аленке пришелся, так к чему препоны чинить? Вот и справили богатый пир, как полагается, обвенчали молодых — и в добрый путь, в новую жизнь со всеми заботами, печалями, радостями. И остался нынче князь Иван Михайлович один во всех хоромах, не считая бесчисленной дворни — а была бы рядом супруга верная, нежная, послушная да ласковая, небось и не ныло бы так сильно отцовское сердце за родную кровиночку — как она там у новой родни, не попрекают ли свекор со свекровью, не обижает ли муж, все ли тихо да мирно… Нет, надобно, надобно себе невесту сыскать, не все ж по былому горевать да об одной только службе печься — ведь не дал Бог наследника, от жены-покойницы одна Аленушка и осталась. Так и прервется род Булатовых, а он, князь, пока в силе, может еще сызнова ожениться, а коли господь управит, так и сыном обзаведется, а то и двумя. Негоже мужу без жены, а хоромам без хозяйки. Да как ладно-то все устроилось, вернулся как раз к Масленой неделе — а где Масленица, там и сватовство, не зря второй день празднества заигрышем зовут. Видал давеча Иван своего полкового товарища Бориса Андреича, надо бы расспросить верного друга, как нынче дело с невестами обстоит, сам-то князь почитай три года в родных краях не бывал, небось за то время много что переменилось, а Борис, чай, и подскажет, в чью избу лучше всего сватов засылать…

***

      — … Пусти, шалопутный! Ох ты… Да уймись, тебе говорят! Барыня увидит — несдобровать! В тот же миг скрипнули половицы; быстро простучали башмачки.       — Что, Прохор, все беспутствуешь? — раздался нарочито строгий голос, но тут же барыня весело прыснула. — Палашка, где ж ты себе такого охальника раздобыла?       — Где раздобыла, там уже нету, — бойко ответил плотник Прохор заместо молодой жены. Быстрехонько соскочил с сундука, куда только что хотел опрокинуть Палашку, и низко поклонился барыне. Хоть и языкаст, и беспутен Прохор, а порядки надобно знать — это покамест барыня молодая, все с присмешкой да прибауткой, а вот выдадут замуж — станет хозяйкой, и уж тогда не забалуешь.       — Ну ступай, ступай себе! — нетерпеливо велела княжна. — Нечего по бабской половине шастать! Матушка увидит — высечь велит! Прохора как ветром сдуло. Едва за плотником закрылась дверь светлицы, Евгения опустилась на лавку, глянула на дворовую девку с ожиданием.       — А что, Палашка, не слыхать, когда отец возвернуться должон?       — Так отчего ж не слыхать? — отвечала та, споро прилаживая к прялке моток шерсти. — Знамо дело, к Масленой и вернется, он же завсегда срок в срок вертается… — Оглянулась на княжну, головой покачала. — Да что ж ты, милая, себе сердце так рвешь? Не про батюшку ведь разведать хотела, о Гришке душа болит… Да только пустое все это, не ровня он тебе, где ж это видано, чтоб боярская дочь с простым писарем обвенчалась? Евгения так и полыхнула глазами.       — Видано не видано, а вот мы повенчаемся! Палашка всплеснула руками, позабыв о работе.       — Так маменька с папенькой благословения не дадут!       — Не дадут — самокруткой замуж выйду! Сбегу — не удержат!       — Да что ты такое говоришь! — ахнула Пелагея. — Ведь разыщут, силой воротят…       — А пущай разыщут сначала! — лихо отозвалась Евгения и вскочила. — Сил моих больше нет тут рассиживаться! Сбегать, нешто, на двор, поглядеть, не едут ли… И, на ходу одергивая сарафан, ринулась в сени.       — Как есть свербигузка, — беззлобно проворчала Палашка вслед барыне и, ловко вытягивая с прялки нить, завела развеселую песню:

Ой, ты, Порушка, Параня, ты за что любишь Ивана? — Ой, да я за то люблю Ивана, что головушка кудрява. Я за то люблю Ивана, что головушка кудрява, Что головушка кудрява, бородушка кучерява…