Стерпится — слюбится

Станица уже засыпала. Кое-где промелькивали в окнах слабые огоньки, кто-то переругивался в соседнем дворе, где-то вдалеке взбрехивали собаки… Князю не спалось. Совет давно закончился, казаки разъехались еще дотемна… И станица затихла, народ отправился ко сну, отдыхая после хлопотного дня. Иван же заведомо знал, что не сомкнет глаз — и не только из-за всех непростых дум о государевой службе. Совсем иные раздумья, иные волнения терзали его… Сердито помотав головой, словно пытался отогнать навязчивые мысли, князь отер взмокший лоб, вдохнул и в очередной раз взмахнул топором, одним ударом играючи рассекая распиленное бревно напополам, а затем на четверть. Небольшая поленница расколотых дров уже оказалась сложена под навесом, но по виду князя не было заметно, что он утомился. На крыльцо, позевывая, выбрался хозяин — в одних шароварах и рубахе враспояску, довольный и разморенный.       — Что полуночничаешь, Михалыч? — спросил добродушно, подкручивая пышный ус. Да, подумал князь с некой завистью, его-то, поди, женка с ложа супружеского не вытолкала, приласкала как подобает, даром что давно не юница…       — Да вот сон что-то нейдет, — отозвался князь, вновь взмахнув топором. Атаман, наблюдая за ним, удивленно покачал головой.       — Отродясь не слыхал, чтоб боярин дрова рубил. Чудной ты человек, Иван Михайлович…       — Бояре, Данила Кузьмич, в хоромах сидят, брюхи отращивают да за спиной государя козни плетут, — усмехнулся Булатов. Зачерпнул из бочки у крыльца студеной воды, с удовольствием умылся, вытер лицо висящим здесь же на гвоздике рушником. — А мне бы только коня доброго, саблю верную да простор, вон как у вас, — неопределенно кивнул, как бы указывая на широкое поле, простиравшееся за станицей. — Все лучше, чем глотку с другими боярами драть, в думе сидючи… Это в бою все просто, там ворог, здесь свой, а в этих делах придворных сам черт ногу сломит, не к ночи будь помянут. Всяк на себя одеяло перетянуть норовит, иной вроде улыбается ласково, в вечной дружбе клянется, хлебом-солью встречает, а чуть зазеваешься — и нож в спину… Да Бог с ними, — махнул рукой князь, отвлекаясь от каких-то своих невеселых воспоминаний. — Хорошо, что мне по делам государевым надо не в палатах сидеть, а по свету разъезжать, здесь я как рыба в воде.       — И то верно, — кивнул атаман, — с тобой хоть в дозор… Эх, вот кабы наши бояре хоть вполовину такие были, как ты, авось и добрым людям полегче… А что, князь, ты женушку с собой потащил? — спросил вдруг с любопытством, усевшись на ступени. — Это у нас, у казаков, все по-простому, а бояре, чай, своих баб в теремах хоронят, чтоб свету белого не видали да в грех не впадали!       — То-то и оно, что хоронят, — усмехнулся Иван, присаживаясь рядом с атаманом. — А что ж это за жизнь, когда человек при жизни в четырех стенах мается да солнышка лишний раз не видит? Целомудрие — оно, конечно, хорошо, и прилежание в делах хозяйских тоже добродетель, только жена, чай, не сундук, чтоб в темный угол задвинуть да и забыть! А что до греха… Я тебе вот что скажу, Данила Кузьмич. Коли супруга дурная, так ее никакие хоромы, никакие засовы и замки не удержат, найдет способ, чтоб согрешить. А если уж добродетельна, так никакие испытания да искушения ее с пути истинного не совратят, я так мыслю.       — Эка! — только и крякнул атаман, покачав головой и не найдя, что возразить. — Так ты, стало быть, испытать супругу решил, когда с собой в дорогу взял?       — Жалко мне ее, — ответил князь тихо. — Зачахнет она одна, в тереме день и ночь маясь… Да и… — и умолк, не договорив. Даже перед самим собой не признаваясь в совсем не мужской слабости: ему и самому было бы непросто вдали от нее. А тут, кто знает, долгий путь, длинная дорога, всевозможные тяготы… Может быть, хоть это немного сблизит их, примирит княгиню с мужем в череде испытаний?.. Иван и не догадывался, что испытания эти грядут совсем скоро. И будут они куда труднее всех прежних, ибо никогда еще князь Булатов не был столь уязвим…

***

Легкий дымок поднимался от костра, потрескивал сухостой, то и дело выстреливая задорными искрами. Вкусно пахло ароматной рыбной похлебкой и свежим хлебом; тихий ветер ласково гладил чуть колыхавшееся разнотравье; на ясном небосводе высыпали первые звезды. Кругом была степь — бескрайнее Дикое Поле. Станицы и хутора попадались все реже, все меньше встречалось всадников. Открытое пространство казалось совсем беззащитным — ни дремучих чащ, ни крутых берегов, ни бурной реки… Много дальше, причудливо изгибаясь, разливался Дон, надежно препятствуя вражескому вторжению — и именно там, как решил князь, нужна была новая крепость, которая, со временем разрастаясь, вытеснила бы незваных гостей, не давая им ни малейшей возможности пробираться незамеченными и творить всяческие бесчинства… И именно туда, после утомительных споров на совете, были отправлены самые храбрые и бесшабашные молодые казаки, не обремененные семьями и хозяйством: чтобы выстроить новую крепость, от которой все дальше и дальше будут возникать новые станицы и городки. И тогда уж никакие набеги будут не страшны этой многострадальной земле, за века впитавшей столько пролитой крови… Пелагея бойко стучала ложкой, разливая уху в деревянные миски, и князь отвлекся наконец от раздумий. Еще один день пути подошел к концу, можно было и отдыхать. Наслаждаться тишиной, вкусной пищей, неспешными разговорами. Сейчас, у костра, не было ни господ, ни крепостных: ели одну похлебку, делили одну краюху хлеба на всех. Совсем как в прежние времена, мельком подумал Иван, вспоминая, как делил когда-то в походах с простыми солдатами все трудности и невзгоды суровой жизни… Вот и княгиня оттаяла, раскрасневшись, разулыбавшись…       — А отчего казаки все так меж собою похожи? — спросила, осмелев, в самый разгар беседы. — Ладные, сильные, темноволосые, темноглазые…       — Известное дело, отчего, — пожал плечами князь, отламывая кусочек хлеба. — Казаки отродясь на русских ведь не женились. Да и вообще первое время не женились… Промышляли разбоем, жили как Бог на душу положит. И кроме того, что у ворога добычу отнимали, еще и ясырок в жены себе добывали из первых красавиц. А ясырки все сплошь татарками да турчанками были, ясное дело, что все как на подбор темноокие да чернявые… Ну и детишки, стало быть, от них такие пошли.       — А верно говорят, — с любопытством встрял Митька, — верно, что казаки в прежние времена женок своих поголовно резали, когда те им надоедали?       — И такое бывало. Не поголовно, конечно. И не потому, что надоедали, а дабы ворогу не досталась и в полон не попала. Времена суровые были, и нравы подстать, что уж поделать.       — Страсть какая! — пробормотала княгиня, на пару с Палашкой торопливо перекрестившись.       — Да сие только прежде было, — поспешил успокоить князь, — давным-давно нет уж такого обычая… А сказывают, — заговорил воодушевленно, желая отвлечь княгиню от этих ужасов, — сказывают, что от яицких казаков обычай у них пошел обзаводиться семьей. Был, дескать, такой казак — Василий Гугня. И вот как-то раздобыл он себе в походе ясырку, не то татарку, не то ногайку, Бог весть. А как настала пора в поход уходить, ватажники его своих баб и перерезали. Один Василий не смог. И слово дал ясырке своей, что женится на ней, коли вернется. А она, стало быть, ему тоже дала обещание — что покрестится. Ну вот и вернулись казаки из похода. Без жен да в пустые курени. Одного Василия жена поджидает. Тут-то и призадумались добры молодцы, что как-то неладно живут. Вот с тех пор и стали жениться… А жену Гугни потомки бабушкой Гугнихой стали величать. И пьют казаки за ее здоровье по сию пору. А коли в семьей вдруг какой разлад, казачка завсегда к ней за помощью взывает — и, говорят, помогает… Княгиня слушала, затаив дыхание, не отводя от мужа блестящих глаз. Его ровный, будто бы убаюкивающий голос, спокойное, доброе и мужественное лицо… Вдруг захотелось, чтобы этот вечер все не кончался. В детстве, изводя мамок и нянек просьбами рассказать что-нибудь перед сном, Евгения с точно таким же живым интересом слушала россказни про леших и водяных, про домовых и про банников, про кикимор, русалок и прочую нечисть — но что были эти страшилки безграмотных деревенских баб против тех невероятных историй, которые мог знать князь! Ведь сколько, наверное, таких сказок, былей и небылиц знает он, повидавший так много, так много колесивший по свету!.. Задумавшись, княгиня не сразу услышала то, что уловили вдруг насторожившиеся собеседники: Палашка испуганно замерла, Митька едва не выронил ложку, а князь с юношеским проворством очутился на ногах, вглядываясь в почти непроглядные сумерки, из которых доносился, все приближаясь, стремительный конский топот. Вот в отблесках костра мелькнула фигура всадника, осадившего лошадь так резко, что та едва не споткнулась, взрывая копытами землю. А затем раздался сбивчивый, задыхающийся крик Прохора:       — Беда, барин! Беда, татары идут!..