Стерпится — слюбится

В первый миг Евгении показалось, что в шатре полно народу — так рябило в глазах от пестрых нарядов, так ярко блестело оружие и богатые украшения басурманских одежд… И лишь приглядевшись, княгиня увидела, что татар в палатке всего несколько человек. … Не прошло и нескольких мгновений после того, как примчался к стоянке запыхавшийся Прохор, принеся дурную весть — и тут же, будто из ниоткуда, роем ос налетел целый отряд. Палашка, Митька и Прохор вмиг оказались скручены, связаны по рукам и ногам и заброшены в телегу. И Пелагея всю дорогу призывала на головы «басурман окаянных» всевозможные кары…       —… Ну здравствуй, Иван-бей, — с виду почтительно приветствовал невольного гостя молодой татарин, разряженный больше всех. — Проходи, гостем будешь.       — Так ты, стало быть, меня в гости таким макаром позвал? — с чуть заметной усмешкою уточнил князь, держась совершенно свободно и невозмутимо. — Много свычаев да обычаев я повидал, а такого еще не встречал — чтоб радушный хозяин гостей к себе волоком тащил. Хозяин шатра усмехнулся, обнажив белые зубы.       — Так и ты, князь, по доброй воле ко мне в гости бы не пошел. Или я неправ? Булатов дернул уголком губ в усмешке.       — Прав, Ахмед, прав. Если где доброму христианину и пристало с басурманином встречаться, так разве что в чистом поле с саблей в руке. Княгиня сжалась в уголке шатра, боясь даже вздохнуть и тем невольно напомнить о себе. Несмотря на то, что хозяин и «гость» говорили вроде бы спокойно, негромко, в воздухе витало ощущение тихой опасности — совсем как приближение пока невидной грозы, что обрушится вот-вот, разметав все вокруг…       — Знаю, Иван-бей, ты храбрый воин, — отозвался меж тем Ахмед, и Евгения вспомнила вдруг, что уже слышала это имя — тогда, в самый темный день, день своей свадьбы. Ахмед-бей, бывший у татар кем-то вроде военачальника и то и дело приходивший с разорением на казачьи станицы… — Но ты еще и человек мудрый, разумный, попусту никогда головой рисковать не станешь…       — Будет тебе мед-то лить, — резко оборвал князь, нахмурившись. Как будто чувствовал, что за лестью татарина стоит что-то невысказанное, но тем более опасное. — Говори, зачем я тебе понадобился? В степь зачем пришел? Чай, не полем любоваться пожаловал!       — Ты очень проницателен, князь, — с тайной насмешкой отвечал Ахмед, в притворной почтительности чуть склонив голову. — Мой господин Мехмед-паша отправил меня сюда по своему поручению…       — Знаем мы все его поручения, — вновь прервал Булатов, и в голосе зазвучала сталь. — Набеги творить, станицы разорять, людей в полон уводить да девок бесчестить… Вот уж достойное занятие для воина!       — Ты прав, Иван-бей, — спокойно согласился Ахмед, ничуть не пристыженный, — наш промысел весьма схож с казачьим. Казаки ходят в походы на нас, мы ходим на них. Так давно было, и так будет дальше. Но не о том речь сейчас, князь. Я переменил свое решение, когда встретил тебя. И готов уступить. Я не пойду со своими людьми на казаков.       — И почему же, дозволь узнать? — насмешливо бросил князь. — Отчего же вдруг передумал? Не верю я в твою доброту, Ахмед, и словам твоим лживым не верю. Вы, басурмане, все одинаковы: в глаза улыбаетесь, слова льстивые говорите, а чуть зазеваешься — удавку на шею иль нож в сердце. Говори прямо, чего тебе надобно? Ахмед какое-то время молчал, явно наслаждаясь непониманием гостя. А потом улыбнулся столь сладко, что у Евгении невольно зубы свело.       — Жена у тебя настоящая красавица, князь, — наконец произнес Ахмед медоточиво и уставился на Евгению, которая была уверена, что мужчины в своих разговорах о ее присутствии напрочь забыли. Княгиня вздрогнула, поспешно заслонившись от нескромного взора широким рукавом расшитого летника. — Молода, но не девица незрелая. Она как прекрасная роза, что еще не раскрылась, как пламя, что горит в лампе, но не может вырваться наружу… Отдай мне твою жену, князь! — с внезапной горячностью воскликнул Ахмед, так и впившись взглядом в свою пленницу. — Мой господин будет счастлив заполучить такую жемчужину в свой гарем! А я за это отпущу и тебя, и твоих людей. И уйду, не разорив ни одной станицы, даю тебе слово! Жуткая бледность разлилась по лицу князя. Рука метнулась к поясу, где висела сабля — оружие у гостя почему-то не отняли, то ли забыв, то ли таким образом проявив уважение. Но Булатов не успел даже вынуть оружие из ножен — в тот же миг к его боку прижался кинжал одного из приспешников Ахмеда, которые до той поры молчаливыми тенями стояли вокруг своего господина. Еще двое скрестили копья перед князем, не позволяя ему податься вперед, не позволяя напасть на их главаря.       — Да ты в своем ли уме? — очень тихо и оттого еще более угрожающе произнес князь, не двигаясь с места. — Верно, тебе твой басурманский бог разум совсем помутил! Где ж это видано, чтоб добрый человек свою венчанную жену на поругание поганым отдал добровольно? Уж не знаю, как там у вас, у нехристей, заведено…       — Не горячись, князь, — нетерпеливо прервал его Ахмед. — Ты умный человек. И ты знаешь меня, я все равно ее заберу, хочешь ты того или нет. Но тогда и уговора не будет. Я заберу твоих людей и твою жизнь, пойду к казакам, как приказал мне мой господин… Разве стоит одна женщина, пусть и такая красивая, стольких жизней? Иван молчал, окаменев лицом.       — Она не любит тебя, князь, — вкрадчиво произнес татарин, пристально наблюдая за гостем. — Поверь мне, я умею читать в женских сердцах. Она не любит тебя, она холодна как лед, она не согреет твоего ложа и не осветит радостью твои дни. Зачем тебе такая жена? Ты богат и славен, любая самая знатная красавица будет счастлива стать твоей женой и любить тебя… А эта женщина… Кто знает, может, ее судьба вовсе не ты? Мой господин Мехмед-паша недавно потерял свою любимую вторую жену и вне себя от горя. В его гареме много прекрасных наложниц, но такой еще не было. Я уверен, она сумеет развеять тоску моего господина. Она из тех женщин, что одной улыбкой, одним взглядом способны свести мужчину с ума, из тех женщин, к чьим ногам мужчины готовы бросить целый мир! Твою жену никто не обидит, князь. Она ни в чем не будет знать нужды, она будет ходить в шелках и купаться в золоте, как настоящая принцесса. Я сам доставлю ее к моему господину, и обещаю, с головы твоей жены не упадет ни один волос. А за это… За это я оставлю жизнь тебе и твоим людям, за это я откажусь от набега, только отдай мне ее! Муж молчал так долго, что у Евгении закружилась голова. Да что же он молчит?! Почему не набросится на этого проклятого Ахмеда, посмевшего вести такие дерзкие речи? Как будто о чем-то думает… Да о чем же здесь можно думать-то, Господи!..       — Я не верю тебе, — отрезал Булатов, прямо смотря на своего врага. — Ты хитер, лжив и подл, от тебя можно ждать всего, что угодно.       — А еще я всегда держу свое слово, — ответил ему татарин. — И я даю тебе слово Ахмед-бея, что никто не причинит твоей жене зла, а если понадобится, я буду защищать ее ценой своей жизни. Паша будет счастлив получить такой подарок от русского князя и навсегда станет твоим должником. Решай быстрее, Иван-бей. Мои люди шли сюда с надеждой на богатый поход и славную битву, и я должен им что-то ответить. Либо мы уходим с твоей женой, либо идем с мечом на казаков. Сегодня только от тебя зависит, сколько людей погибнет от наших сабель. Или никто не погибнет, если ты отдашь эту женщину мне. Решай скорее. Согласен ли ты?       — Согласен, — отрывисто бросил князь после долгого молчания, показавшегося Евгении вечностью. — Я согласен. Но знай, Ахмед: если с моей женой что-то случится, я достану тебя даже из ада. И устрою тебе ад на земле. Евгения стиснула рот рукой, подавив рвущийся наружу вскрик. Она не верила в то, что произнес ее муж. Но он это произнес. Ахмед-бей ухмыльнулся с явным торжеством, вновь бросив на княгиню острый взгляд.       — Она больше тебе не жена. Теперь она подарок моему господину. Но я держу свое слово. Ты и твои люди свободны. Иван дернул щекой. Собирался что-то сказать, но промолчал и резкими размашистыми шагами направился прочь из шатра. На жену он даже не оглянулся. Евгения смотрела ему вслед, не желая верить в то, что случилось — но зная, что это все правда. Он ее предал. Он ее продал. Он…       — Трус! — выкрикнула княгиня, когда уже у выхода Иван взялся рукой за полотнище, отодвигая ткань шатра. До боли вцепилась ногтями в ладонь, не испытывая сейчас даже страха — только ненависть, лютую, выжигающую изнутри ненависть. — Да будь ты проклят, поганый трус!.. То ли почудилось, то ли обманула игра теней — на миг показалось, что князь вздрогнул от ее голоса, готовый обернуться — но нет, в следующее мгновение колыхнулась ткань, скрывая вышедшего из шатра человека. А снаружи уже раздавалось нетерпеливое конское ржание, звон сбруи, приглушенная речь — татарская и русская вперемешку… Евгения прикрыла глаза, как будто от этого весь кошмар вокруг мог рассеяться. Но это не помогло. Нельзя было спрятаться от этой мысли, нельзя было от нее отмахнуться: муж отдал ее врагам, теперь она в самом деле пленница, зависящая от прихоти жестоких и подлых нехристей. И весь кошмар ждет ее впереди.