Стерпится — слюбится

Медленно, день за днем, успокаивалась, оттаивала сердцем молодая княгиня среди этих едва знакомых людей, сплоченных не только родством и давней дружбой, но и чем-то еще — может быть, силой и твердостью духа, может быть, простотой нравов и широтой души… Учтивый, приветливый князь Василий, его рассудительная и добросердечная жена, Борис, громкий, жизнерадостный, и, кажется, не унывающий никогда… И Булатов рядом с ними стал как будто другим — не вечно погруженным в служебные хлопоты и военные тяготы князем, а просто беззаботным товарищем среди своих. Иногда, проходя мимо столовой, где собирались мужчины, Евгения слышала веселый голос князя Василия, негромкий смех мужа, трубный хохот Бориса. Они пили мед или квас, делились историями из походов, порой смешными, но чаще — жуткими, рассказывали о битвах, погонях, вылазках… Но ошибкой было бы считать, что они проводят время в праздности и пустых разговорах — расстилали на столе карты и чертежи, что-то отмечали на них, о чем-то долго рассуждали или спорили до хрипоты… Что-то писали, изучали присланные грамоты, получали донесения и отправляли людей — то в разведку, то в погоню; не ленились и сами руководить отрядами и выбираться в дозоры. Да, дел и забот хватало всем и каждому. И крестьяне, и дворня, и сама Маргарита трудились с утра до вечера. Княгиня, впрочем, не была суровой и жесткой хозяйкой — ее скорее уважали, а не боялись. И ничего удивительного! К каждому слуге она относилась чуть ли не как к дальнему родственнику: давала наставления, когда что-то не получалось в делах, решала споры между работниками, мирила ссорившихся, разбирала жалобы баб, у которых не ладилось с мужьями, и даже заболевших крестьян лечила сама.       — Я смотрю, княгиня, крепостные у вас все равно что дети малые, — заметил с улыбкой Булатов как-то раз, когда все вместе сидели за обедом. — Вон как с ними возишься да нянчишься… По лицу хозяйки мелькнула тень — как будто ясное солнце вмиг закрыла тяжелая хмурая туча.       — У нас, князь, крепостных не имеется, — ответила Маргарита сдержанно. — Все до единого вольные. Иван перевел взгляд на молодого князя, и Василий коротко кивнул, отвечая на невысказанный вопрос.       — Чего нет, того нет. В крепости никого не держим, а если кому охота уйти, что ж, его дело. Только что-то желающих не находится. И то верно, — бросил быстрый взгляд на жену, слегка улыбнувшись, — с такой-то хозяйкой как у Христа за пазухой… Еще одной вещью, которая изрядно удивила гостью, была построенная в деревне, недалеко от церкви, изба. «Лечебная изба», как называла эту постройку Маргарита. Разделенный на три части большой светлый дом был обустроен весьма дельно и ладно: в двух горницах — одна поменьше, другая побольше — стояли сколоченные из досок лежанки, застеленные чистым бельем; в комнатке поменьше были стол, лавка, а кроме того — прибитые к стенам доски, заставленные разными крынками, горшочками и пузырьками с настоями, порошками и травами. В избе порой появлялись бабы, прося у княгини совета с тем или другим недомоганием: мальчишка напоролся на железяку, старик-отец мается болью в костях или молодая невестка особенно тяжело носит дитя… Но в первую очередь, конечно, сюда возили раненых воинов, которых выхаживали монахи из обители неподалеку — не без чуткого руководства княгини… Порой Евгения изумлялась, как хозяйку хватает на все. Смотреть за домом, за слугами, за крестьянами, помогать всем и каждому, заниматься повседневными делами… И при всем при этом — никогда не жаловаться, не ныть и не причитать. Кажется, не было ничего такого, что могло выбить княгиню из колеи, лишив привычного хладнокровия, трезвости мыслей и ловкости в действии. И как же это все было непохоже на изнеженных барышень или тихих, нерешительных и незаметных боярских жен… И в такие моменты молодая княгиня задумывалась всерьез: что же такого должна была пережить и испытать эта женщина, чтобы стать вот такой? Как закаляется в безжалостном огне острый меч, так и характер княгини выковали неведомые, но суровые испытания…

***

На заднем дворе усадьбы Евгения однажды увидела то, что повсеместно встречалось в казачьих станицах, но никогда — в боярских владениях. Обнесенное небольшим забором пространство, засыпанное высохшей травой, было предназначено не для хозяйственных нужд, как участок ближе к забору, и не для редкого отдыха, как двор перед хоромами, а для совершенно иных целей. Были здесь и набитые соломой чучела, и выставленные на чурбаны старые кувшины и крынки, и высокая перекладина, где висели ивовые прутья разной длины… Все это, все по отдельности и вместе, служило единственному делу: отрабатывать навыки боя. Когда Евгения впервые увидела, как муж, сидя на коне, одним точным и ловким ударом на всем скаку разрубает лозу, даже не задев остальные ветки, у нее перехватило дыхание.       — А ловко ты это придумал — у себя на дворе поле боя устроить, — заметил Булатов, молниеносным движением убирая саблю в ножны. Князь Василий, перезаряжая пистоль, улыбнулся.       — Это казаки придумали, а я лишь подсмотрел. Хуже нет для духа и тела, чем разлениться и дело забыть. А так иной раз саблей помашешь, по тыквам постреляешь — и рука помнит, и глаз не подводит… Кто в гости приезжает и размяться пожелает, без препятствий сюда пускаю. Лишь бы польза была.       — А что, — весело поинтересовался Иван, распрягая коня, — и княгиня твоя тут саблей машет? Василий усмехнулся, убирая оружие.       — А ты, Иван Михайлович, думаешь, если она женщина, то и саблю держать не сподобится?       — Твоя-то? — хохотнул Булатов. — Твоя, может, и сподобится… Вон как лошадь объезжала, я уж ничему не удивлюсь. Да-а, Василий, ну и раздобыл ты себе жену… Не жена — атаманша!       — И атаманша, и жена, и хозяйка, — с улыбкой отозвался молодой князь. — Таких, как моя Маргарита, днем с огнем не сыщешь. Истинная жемчужина. Тем и по сердцу мне пришлась… Евгения неподвижно стояла в тени цветущей черемухи, чувствуя, как бешено колотится сердце. Как легко, свободно и искренне говорил хозяин… Снова о том, чего не знала княгиня. Недопустимо, непристойно, неправильно говорить вслух о своих чувствах — даже с женой или с мужем, и уж тем более — с чужим человеком; неприлично даже чувствовать что-то такое: семья это союз, обязательства, дети и продолжение рода, а не эти страсти и нежности, о которых так легко рассуждал князь Василий. «Тем и по сердцу пришлась…» А она? Чем она пришлась по сердцу своему мужу? И осталось ли что-то еще от этого пламени — или все перегорело, потухло, как угли, подернутые пеплом?.. «Отныне ты мне чужая». Будто плетью ожгли вспыхнувшие в памяти слова князя, сказанные в сердцах. Княгиня закусила губу, разворачиваясь прочь от площадки. Чужая… Только ведь и родной не была никогда…

***

Вечером, сидя в светлице за вышиванием, Евгения то и дело укалывалась иглой, промахивалась со стежками, обрывала нить. Пальцы не слушались, а мысли, разрозненные и спутанные, витали далеко от рукоделия. Маргарита о чем-то негромко и оживленно разговаривала с сидевшей рядом за шитьем Палашкой, но молодая княгиня даже не прислушивалась, погруженная в свои мысли. Вдруг скрипнула дверь, и, румяный и бойкий, в светлицу вбежал мальчишка лет двух или трех. Темноволосый, как мать, синеглазый, как отец — Евгения сразу догадалась, что это княжеский сын. Следом, малое время спустя, в комнату вошла пожилая женщина, тяжело ступая и пытаясь отдышаться от быстрой ходьбы.       — Прости, матушка, — заговорила, отдуваясь, — уж не уследила… Битый час уложить пытаюсь, а он все одно ворочается да ерзает… Ночницы, что ли, одолевают? Ребенок тем временем уже успел забраться к матери на колени и теперь с любопытством оглядывался. Цепкой ручкой ухватил висящие на шее матери бусы, крутя их в пальцах, и что-то тихонько, но весьма живо залопотал. Маргарита, засмеявшись, что-то также тихо ему ответила, а потом поднялась, прижимая сына к себе.       — А что Марьюшка, спит ли? — спросила у няньки, слегка укачивая его на руках.       — Спит, матушка, спит без просыпу, — отозвалась та, с улыбкой смотря на ребенка. — Никаких с ней хлопот, чисто ангел небесный…       — Ну и хорошо, ну и ладно. Ты ступай, Аннушка, отдыхай, набегалась, поди, с ними за день-то… А Борюшку я сама уложу… Когда за женщинами закрылась дверь, Палашка перевела взгляд на молодую княгиню.       — Вот ведь как ладно-то все у княгини Маргариты Степановны… И дом в порядке и строгости, и детишки в холе да заботе. А супруг и вовсе наглядеться не может, даром что женаты не первый год… Бывает же… Евгения болезненно ойкнула, в очередной раз уколовшись — на этот раз до крови. Прижала палец ко рту, в досаде отложив вышивание.       — Бывает, — бросила сухо, вновь вспомнив, с какой нежностью и гордостью говорил о жене князь Василий. — Стало быть, судьба так распорядилась. Палашка, ненадолго оторвавшись от шитья, внимательно взглянула на бывшую барыню.       — Судьба судьбой, княгинюшка, — ответила тихо, — но ведь и человек не лодка пустая, что плывет по течению. Каждому по силам жизнь свою направить куда следует. Как иглой узоры ведешь, так и судьбу свою стежок за стежком хоть в малом, да переменишь… Евгения удивленно вскинула брови, услышав в словах всегда веселой, простодушной и покорной Палашки что-то новое и непривычно смелое. Не иначе — влияние Маргариты, для всех и каждого умеющей найти верные и ясные слова, о чем бы ни шла речь…       — Помирилась бы ты с князем-то, милушка, — говорила между тем Пелагея, ловко орудуя иголкой. — Не дело это — жене мужа сторониться… А там, глядишь, тоже детишки пойдут, в том и будет тебе утешение…       — Я с ним не ссорилась, — резко отозвалась Евгения, до боли стиснув руки. — Сам меня оттолкнул. А уж коли не нужна, навязываться не стану. Палашка всплеснула руками, едва не выронив шитье.       — Эка ты завернула, голубка моя! Не нужна! Да кабы была не нужна — разве бы кинулся он за тобой самолично, чтобы от ворогов отбить, сам сгинуть не боясь? Не нужна! Удумала тоже! Да князь ведь только с виду весь будто в латы закованный, а сердце-то доброе… Тебе бы по-хорошему не нос от него воротить, а прийти повиниться, душу открыть… Молодая княгиня, вскинувшись, сверкнула глазами.       — Не в чем мне перед ним виниться! Я ему ничего худого не делала и зла против него сроду не мыслила! А в остальном он сам виноват! Да я… я ему что, забава какая? Захотел — басурманам отдал, захотел — возвернул! И хоть словом, хоть взглядом бы успокоил! Так нет — ушел, и поминай, как звали!       — Гордая ты шибко, княгиня, — неодобрительно заметила Пелагея, качнув головой. — Гордая и нравная где не след. Обиду свою холишь и лелеешь, а того не понимаешь, что она у тебя в сердце ядовитым шипом засела и травит, травит… Господь даже лютых врагов прощать велит, а князь тебе не ворог, а супруг венчанный! Защита и опора твоя, стена каменная, и что бы там меж вами ни было, жену свою никогда не бросит. Не таков он у тебя… Евгения, в досаде оборвав нитку, убрала вышивание.       — Пойду я спать, — буркнула, складывая нитки в коробочку. — Сил нет совсем… Но, выходя из светлицы, уже знала, что уснуть не получится.

***

Лежа без сна на пуховой перине, Евгения ворочалась с боку на бок. То затихала и закрывала глаза, то вновь переворачивалась, садилась, смотрела в окно. Будто из густого дыма, выплывали видения недавнего прошлого. Бесстыдный взгляд и наглая ухмылка Ахмед-бея; клочок звездного неба в душной повозке; смутные фигуры и звон оружия в ночной темноте; жаркая цветущая степь; княгиня Маргарита верхом на норовистом коне; чертежи, карты и грамоты в горнице на столе; травы и снадобья в темном чулане; ловко разрубленная лоза под точным ударом сабли… Резко вскинувшись в очередной раз, Евгения села на постели. Непроглядная тьма наползала из всех углов неосвещенной спаленки, но княгиня не замечала ничего, будто озаренная каким-то внезапным внутренним светом. Уже давно забытая решимость, отчаянная смелось вспыхнули вдруг — то, чего она и не знала толком после той хмурой безвольной зимы. И даже слова князя, причинив привычную тупую боль, уже не ранили ее так сильно. Чужая? Ну что ж, пусть так. Если он так решил — на то его воля. Значит, закончилось то, что заставляло его так долго ее ждать, терпеть и прощать. Но разве это значит, что и она должна закончиться? Даже если она ему теперь не жена… Даже если она ему не жена, это не значит, что она навечно обречена остаться лишь тенью. Есть, есть многое и многое из того, что должно занимать ум и руки, что должно укреплять дух и сердце, что должно освещать все вокруг, даря помощь, тепло и заботу о ближних… И княгиня Маргарита стала тому подтверждением… И, откинувшись на подушки, Евгения крепко зажмурилась, уже зная, что должна делать завтра.