Армия Спасения

Кристина в раздражении диком, глаза напряжены до предела, волосы на себе разорвать хочется — вскипает, оставляя следом за собой лишь всхлипы, уходит в другую комнату, подальше. — Я закрою тебя дома, я клянусь, — кричит на весь дом, чтобы точно услышали. Рассыпается на осколки, когда слышит плач за стеной, — Мама, я позвоню отцу, я всё ему расскажу, — и сама переходит на плач, крупные слёзы скатываются по щекам, пока она хлопает дверью, устало бросаясь на кровать — лицом в подушку. Пух убавляет звук истерики. Мама врывается, с сожалением оглядывает, воет, бросаясь в колени, обнимая тонкие щиколотки, непроизвольно царапая Кристину. — Доченька, пожалуйста, — заикается в истерике, платком слезы утирая, — приди хоть один раз, я прошу тебя, я умоляю тебя. Ты просто не знаешь этого человека, — Кристина поднимает глаза на мать — утирает нос, начиная злиться, — это прекрасный человек, — мама восторженно продолжает, её глаза загораются пламенем: там надежда и восхищение, — Он покажет тебе, как жить правильно. — Я уже слышала это! — кричит, хватая её за руки и смотрит в глаза, — Мама, это секта. Он просто вытягивает из тебя деньги, как ты не понимаешь? Сколько ты ему отдала? Признавайся, сколько? — снова подступают слёзы, она сильнее сдавливает морщинистые запястья, пока мать всхлипывает. — Нисколько, — тянет, всхлипывая, — Нисколько. Ему не нужны деньги, понимаешь? Этот человек, — она оглядывается, с восхищением продолжая, — он необычный. Для него не важны смертные ценности, он выше этого, понимаешь? Он с Богом, Кристина, в нём живет Бог! Я мечтаю, чтобы ты хоть раз его увидела, пожалуйста, я прошу тебя, всего один раз! Одна служба. И мама утыкается в её колени, отчаянно скуля, заставляя каждым своим всхлипом разбиваться сердце на маленькие осколки. — Мама, — она тихо начинает, уже не в силах даже ругаться, это попросту изнеможение, — ты же не маленький ребенок. Ты же взрослый умный человек, ну как ты можешь? Ты раньше даже в Бога не верила! Что ты творишь? — Доченька, я поздно, слишком поздно стала на верный путь. Меня некому было подтолкнуть, показать мне правильную дорогу, — мама всматривается в лицо Кристины, — а ты ещё можешь успеть. Твоя душа чиста, тебе не придётся замаливать грехи всю оставшуюся жизнь, ты будешь перед Богом открытой, чистой душой. Я так хочу, чтобы ты познакомилась с ним. Я прошу тебя, пожалуйста, всего одна служба. Кристине так больно, что она не по воле своей хочет ударить. Сдерживается изо всех сил, сжимая челюсти, хрипит, пытаясь что-то доказать, но всё без толку. — Ты сошла с ума, ты понимаешь это? Ты просто сошла с ума со своим пророком, — кричит, думает, что напрасно — только хуже сделает. — Если бы ты хоть раз его увидела, — мама молится. Кристина это видит — она уже долгое время одними губами что-то шепчет, пытаясь скрыть это, глаза закрывает, лоб хмуря, — В нём свет, сила, истинна. Пожалуйста, приди завтра на службу, я прошу тебя. Кристина вздыхает, морщась. Вся её жизнь с каждым днём рушится сильнее — мать сошла с ума, отец бросил, уйдя, не попрощавшись. И ежедневные истерики, заканчивающиеся слезами, достали. — Хорошо, но только на одну службу. — мама восторженно ахает, улыбаясь сквозь слёзы и набрасывается в объятья. Она придёт не потому, что хочет. Она придёт, чтобы, наконец, увидеть глаза человека, разрушившего её жизнь. Пророк — впервые это слово прозвучало в стенах её квартиры несколько месяцев назад. Тогда Кристина ничего не поняла, но по прошествии времени слышала его всё чаще из маминых уст. «Пророк советовал», «Пророк говорил», «Пророк видит». Об «Армии Спасения» Кристина узнала не сразу. Сначала были упоминания пророка, потом она заметила библию в маминой комнате, потом услышала, как перед сном та молится. А после был звонок от маминой подруги с работы — Кристина взяла трубку случайно, узнав, что мама уволилась, не объяснив причины. И тогда раскрылась вся правда — есть какой-то пророк, какая-то «Армия Спасения». И когда Кристина поняла, что вместо работы мама уже как две недели ходит на службы, начала нервничать. Через слёзы и крики добилась правды, но переубедить не выходило. Она то и дело отмахивалась, вовсе дочь не слушаясь, а после начала умолять начать ходить на службы вместе с ней. И в этом аду Кристина хотела лишь разнести эту чертову «Армию Спасения» в щепки. Она была настроена серьёзно — ненависть жила под её кожей, давая силы прожить следующий день. Нужно было понять как вытащить оттуда маму. Отец трубку брать не хотел, а лежачая бабушка помочь ничем не могла. Она только охала на крики, пытаясь успокоить родственников. И Кристина чётко верила, что справится. Нужно было ходить в школу, останавливать маму от попыток переехать в эту чертову церковную коммуну и ухаживать за бабушкой. И так продолжаться больше не могло. *** Утро выдалось напряженным: Кристина не застала маму перед школой, понимая, что она ушла в «Армию Спасения» ещё на рассвете. Из того, что девушка знала, по правилам пророка все прихожане должны были усердно работать, помогая на благо коммуне, а те, кто жил там — вставать на рассвете. Кристина не раз слышала, что мама хочет переехать к ним и она понимала, что этого допустить нельзя. Придя со школы, она увидела мать, сидящую на кухне. Та вышивала какой-то узор, явно дожидаясь её. — Служба начнётся в пять, — она радостно подскочила, оглядывая грустную дочь, но, кажется, в собственной радости не замечала подступающую истерику. Говорить маме, ради чего она туда идёт — глупо, а потому Кристина просто кивает, подогревая суп и неся его в комнату бабушки. Когда мама восторженно говорит, что им пора, Кристина начинает нервничать. Интерес наравне со страхом заставляет пообещать себе, что ни в одно слово пророка она не поверит — с рождения скептик, а потому и характер у неё куда сильнее маминого. Она верит, что разберётся с этим уродом, а если нужно, то прикроет его лавку, потому что пострадавших явно полно. Она прекрасно понимает, что он промывает людям мозги, и страх за маму преодолевает страх встретиться лицом к лицу с главным «Армии Спасения». Они подходят к неприметному, но большому на вид зданию — несколько этажей, около пятисот квадратных метров, на крыше возвышается крест — мама молится, крестится и улыбается. Кристина уже начинает дрожать, переводя дыхание. Открывая дверь, она ощущает, как в нос ударяет пыль — затхлый запах вперемешку с сыростью подвалов опьяняют. Она видит лестницу, а впереди буфет, где в практически полной тишине обедают люди. Мама за руку ведёт её на второй этаж — там актовый зал, что-ли. И толпа спустя какое-то время начинает собираться. Они беспрекословно поднимаются, когда на сцену выходит он — пророк. Поднимаются, не произнося ни единого звука, а Кристина лишь ухмыляется, наблюдая за толпой — они восхищены, смотрят, будто каждый влюблён. Она хмыкает, оглядывая его — это самый обычный мужчина, на вид ему не больше сорока, у него приятная внешность и острый, проницательный взгляд. Он молчит пару секунд, поднеся правую руку к сердцу, а за ним повторяют и остальные. Да что тут, чёрт возьми, происходит? — Братья и сёстры, я начну с того, что поблагодарю Бога. Сегодня он подарил нам ещё двух уверовавших, — его голос бархатный, идеальная дикция отбивает чёткий ритм, а приятный тембр рассекает пространство, гипнотизируя всё вокруг, — этот подарок Всевышний преподнёс нам за наше покаяние. Давайте все вместе помолимся и спасем заблудшие души, поможем им стать на путь истинный. Он спускается, подходя к двум женщинам в первом ряду — на вид им обеим около шестидесяти и Кристина, наблюдая за этой картиной, смеет предположить, что они сёстры. Пророк опускается перед одной из них — берёт её руки, и она громко вздыхает. — Как зовут тебя? — Мария, — восхищённый женский голос, в тишине кажущийся по-особенному трепещущим. — Здравствуй, Мария! — он улыбается и притягательная улыбка Кристине приглядывается в первую очередь, — Давайте же все вместе скажем это! — Здравствуй, Мария, — выкрикивает хором толпа. Кристина хмыкает, наблюдая за мамой — она восторженно улыбается, её глаза горят, огнями искрятся. — Готова ли ты, Мария, стать на путь правильный? — он повышает голос, поднимаясь, и возвращается на сцену, — Готова замолить все грехи свои, душа неприкаянная? — та выкрикивает «да», и он улыбается, — Я помогу тебе, Мария. Встань и скажи всем братьям и сёстрам своим, что готова забыть жизнь грешную и страшную свою, поведай нам, что хочешь обряд посвящения пройти, что будешь повиноваться Богу оставшуюся жизнь, что покаешься во всех делах содеянных! Встань и скажи это, глядя мне прямо в глаза. Кристина в оцепенении за этим наблюдает, видя, как женщина поднимается и почти со слезами на глазах выпаливает всё, что от неё потребовали. И ей становится по-настоящему жутко и страшно. Всё тоже самое происходит и во второй раз, а люди, сидящие в зале, только хлопают, впитывая каждое слово. Он начинает службу, рассказывая о Боге, а Кристина внимательно слушает, пытаясь зацепиться хоть за какую-то информацию. Но всё тщетно, ведь звучат лишь одинаковые по смыслу фразы, люди хлопают время от времени, повторяя некоторые из них. — Поверьте, братья и сёстры, уверовав, вы сделали благое дело для каждого из нас! Спасая свою душу, каждый обратился к Богу и он услышал вас. Всевышний видит, как вы отреклись от прошлого своего пакостного и он любит вас! Все хлопают, восхищенно смотря на мужчину. Кристина раздражается — мероприятие идёт уже час, по большей мере из-за того, что пророк тянет слова, делает паузы в речах. И она всё никак не может понять почему это действует на них. Наконец, все начинают расходиться. Она устало плетётся за мамой, которая радостно выпрашивает у неё реакцию, но Кристина говорить не спешит. — Мне нужно помочь женщинам на кухне, — она спускается на первый этаж, а Кристина от непонимания, что делать, плетётся за ней. Она заходит в столовую, окидывая ту взглядом — потрепанные столы, окно раздачи еды, как в школе. Всё это напоминает какой-то фильм про монастырь, не меньше. Она идёт за мамой, которая надевает косынку, заходя на кухню, и оглядывается — она должна увидеть хоть одного адекватного человека в этом обществе, потому что задумала нечто разумное. План начал появляться в голове ещё во время службы. Теперь Кристина четко знала — это не служба вовсе, от церкви тут ничего нет. Это самый обыкновенный мошенник, сектант. И если бы она нашла хоть одного свидетеля, пробывшего в этом месте долгое время, она могла бы придать этой секте огласку. Осматривая кухню, видит, как месят тесто для хлеба, варят суп из сомнительных продуктов в большом котле, а взгляд натыкается на девушку в темно-сером платке, которая в самом углу чистит картошку. Мама смотрит на Кристину завороженно, пока она берёт нож, подходя к овощам — на вид та ровесница. Чистит картошку, изучая внимательно — красивая, только лицо помутневшее, будто витаминов не хватает, синяки под глазами, кожа серая. — Красивый платок, — начинает тихо, чтобы не услышал никто, — Тебе идёт этот цвет. — Ты ещё не уверовала? — девушка поднимает свои глаза на неё, произнося фразу, абсолютно не выдавая эмоций. — Ещё нет, — Кристина старается держаться, мягко улыбаясь. Та не улыбается в ответ, да и в целом выглядит хмурой. — Этот платок значит, что после обряда отречения я стану женой пророка, — говорит вполголоса, усерднее работая руками. — А что такое обряд отречения? — Кристина поджимает губы, примерно предполагая, что она сейчас может услышать. — Мне велено отказаться от всех утех земных, — начинает та, перебирая полугнилую картошку, — В отречении я обрету счастье, свободу и силу, и буду достойна стать женой пророка. — А сколько тебе лет? — Кристина интересуется вкрадчиво, пытаясь не спугнуть ненароком, — И как тебя зовут? Я — Кристина. — От уверования моего прошло четыре года, имя моё при посвящении Елисавета, будущая жена пророка, — выпаливает на одном дыхании. Боже правый, иначе и не скажешь. — А сколько тебе было, когда ты уверовала? — у Кристины ахуй полный, она иначе бы не выразила всё то, что происходит. Но виду старается не подавать, оставляя мягкое выражение лица. — Душа моя грешная скиталась в мире земном одиннадцать лет и семь месяцев, — ёб твою мать. — А разве, чтобы стать женой, не нужно быть совершеннолетней по закону? — интересуется, насмехаясь над тем, как та морщит лоб, задумываясь. — Это не такой брак, как у грешников. Быть женой пророка — это честь, — а на лице всё ещё ни одной эмоции, — Это не земной союз, он послан всевышним каждой из нас. Кристина предполагает, что зовут её Лиза, на самом деле, и разглядывает, пока она выдаёт заученные наизусть фразы. Злость подбирается незаметно. — А много у пророка жён? — скидывая очищенную картошку, перефирей зрения видит, как мама стоит рядом с другими женщинами. — Шестеро. Это наш дар, благословение Господа. Но если ты захочешь стать женой пророка, — она говорит серьёзно, Кристина почти сыпется от смеха, но сдерживается изо всех сил, — тебе придётся раскаяться в обряде отречения, это не каждая смертная выносит. Нельзя ничего в пищу употреблять, кроме воды и чёрного хлеба, вставать нужно на рассвете, а ложиться с последней звездой, вымаливать грехи не меньше, чем шесть раз в день и улыбаться не дозволено. — А улыбаться-то почему? — Страшен гнев грешника, а смех его ещё страшнее, — и теперь Кристина понимает, почему та выглядит, словно камень с морского дна. Её переполняет множество эмоций, но основная, безусловно, — ненависть. Когда мама заканчивает с помощью, они, наконец, выходят к чёртовой матери, Кристина закуривает, расслабляясь. Уже дома, когда все спят, она звонит единственному человеку, который может помочь. Это друг её отца, который работает в органах. Она рассказывает ему обо всём, что происходит. — Дядь Вань, я просто не знаю, что делать, — хрипит в трубку, — Если я найду свидетелей, которые согласятся всё рассказать, может, переубежу их как-то, то его посадят? — Кристин, это не поможет, к тому же, сама говоришь, что они все его боготворят, — он обдумывает ситуацию, а через пару минут выдает, — Тебе может помочь только его признание в том, что он дурит людей, желательно записанное на диктофон или какие-то весомые доказательства. Я тебе даже не скажу, как его зовут, понимаешь? Нужно хоть что-то. И Кристине ничего не остаётся, кроме как принять самое отчаянное решение из всех — вступить в секту, чтобы подобраться к нему напрямую и вывести на чистую воду.