Армия Спасения

В сумрачной атмосфере женщины готовятся к очередному вечернему празднованию: готовят еду, ставят котлы на костер и накрывают стол. Все носятся туда-сюда, напевая церковные песни, мужчины носят дрова, сухие ветви для огня. Кругом слышен запах леса, а на фоне мелодия звуков сверчков из глубины. Кристина оглядывает действо из палатки, высовывая голову, а сама переодевается в платье, поправляет волосы и отряхивает его на себе от вчерашних загрязнений. Неожиданно и совсем быстро врывается Оля, запыхавшаяся: у неё трясутся колени и губы. Девушка смотрит на неё нечитаемым испуганным взглядом, а потом достаёт таблетку из лифчика, протягивая: — Надеюсь, ещё не поздно. — Чёрт, ты как это сделала? — удивлённо говорит Кристина, выхватывая её из рук, — Ты же у жён была? — Тебе такое знать не надо, — отмахивается та, переодеваясь следом, — пей давай, — и она как-то уж совсем печально смотрит, хмуря брови, — мне очень нужно к телефону. Очень. — Ты же знаешь, что его тут нет, — вздыхает Захарова, — уже дома. И осознание бьёт по грудной клетке, когда Кристина понимает, что она сказала. Она назвала секту домом. От этого девушка подносит руку ко рту, хлопая ресницами, а Оля, кажется, не замечает, выходя мигом из палатки. Журналистка бежит помогать остальным, пока Кристина смотрит ей вслед, наблюдая также за Лисой, которая чистит картошку. Проглатывая таблетку, Кристина морщится, а мысли мечутся от одной к другой: словно исповедь, Кристина прокручивает в голове вчерашнюю ночь. И тут же в сторону палатки направляется Матушка, грозно смотря на Захарову. — С остальными работать следует, чего прохлаждаешься? Честь от посвящения не прошла? — грубит та с порога, оглядывая её недовольно. — Мне на солнце плохо было, — отнекивается Кристина, — уже иду. — Думаешь, особенная, раз пророка осквернила? Он ведь молится теперь, на коленях у Господа прощения просит, — печально качает головой женщина, поджимая губы, — демоны в тебе, Христина. — Что ж, Матушка, я у вас во всем виновата-то, раз он сам полез? — Кристина спокойна: кажется, никаких чувств и вовсе не осталось, — Вы за него помолитесь, поможет. А я за вас, чтоб вам Бог простил, как вы Елисавету лупили, на чём свет стоит. — Тут порядки свои, раз лупила, так было за что, — отвечает та сухо, грубовато, но поучительно, — ты защитница её, я погляжу. — Кому ж её защищать? Елисавету тут никто не уважает, ей даже отречение не помогло, — доказывает своё девушка, делая шаг вперед, — а вы честно скажите, за что вы так с ней, а? Вы её никогда не любили. — Ты многого, дитя, не понимаешь, тут свои законы, — спокойно говорит Матушка под выпытывающим взглядом, — Она пропащая с самого детства была. Не от мира сего. Ты рожденная по законам Божьим, так что не поймёшь её горя. — А она-то в чём виновата? — ухмыляется Захарова, начиная злиться, — Что у вас засели советские замашки? Даже не Библейские ведь. Ближним помогать надо, а не калечить, так ведь? — Я ближним помогаю, сколько живу, — грустно вздыхает Матушка, — жизнь Богу посвятишь, тогда поймёшь, что не всем пряник помогает. — Я с кнутом на ты. Он только хуже делает, — дерзит Кристина, выходя. И этим унижает Матушку окончательно, которая лишь смотрит в одну точку и ни слова больше не говорит. Когда еда готова, а костёр уже во всю пылает, искрится даже, оставляя в воздухе пятна, люди собираются кругом, слушая очередную молитву. А после пророк ведёт службу, поникший, опечаленный. Голос его дрожит, а сам он даже глаз не поднимает: ведь с одной стороны стоит Елисавета, что прожигает мужчину взглядом, а с другой ухмыляющаяся Кристина, которая положением вещей, кажется, довольна. — Всякий потерявший рассудок ближний будет перед Божьим судом, — монотонно молвит пророк, — казнь его станет расплатой за совершённые деяния. Покаяние такому ближнему покажется раем, по сравнению с ужасами, которые в аду с его душой твориться будут. И он будто пытается достучаться до Кристины. И будто пытается достучаться до себя. Ходит туда-сюда, судорожно повторяя одно и тоже, а люди хлопают время от времени, молясь. Служба заканчивается, и, наконец, люди принимаются есть праздничную еду. Кто-то пьёт вино, кто-то танцует в такт ненавязчивой мелодии. А Кристина плетётся на своё излюбленное за последнее время бревно, наблюдая за происходящим, и ест картошку, подмечая, что, на удивление, она вкусная. К ней подбегает Оля, усаживаясь рядом с тарелкой, состоящей из всего, что было на столе. — Значит так, у меня есть ночь, чтобы добраться до телефона и обратно, — начинает журналистка, пока Кристина удивлённо на неё смотрит, — отмажешь меня, если начнут искать. А ещё лучше сказать, что я в лесу потерялась. — Как ты собираешься добежать до дороги? — Как-нибудь. Дорога по направлению на восток, если идти по прямой, доберусь, а там на месте разберусь, — лепечет она, запихиваясь едой, — за ночь должна успеть. Километров 20 туда и обратно. — А если реально потеряешься? — взволнованно спрашивает девушка, начиная бояться. — Не бойся, я хорошо ориентируюсь, была в глухих лесах. Если что, ищите по сухим палкам, буду оставлять. Она убегает, пока Захарова вздыхает протяжно. Кристина сидит так ещё около часа, спокойно ест, разглядывая веселящихся беззаботных прихожан. В какой-то степени она им завидует. А потом замечает Лису, что сидит на пирсе, и без раздумий направляется в её сторону. Пирс спрятан в камышах, так, что никто из людей у костра его не видит. И Захарова подсаживается рядом, боясь в её сторону даже смотреть, но девчонка, кажется, вовсе эмоций не испытывает. Пялится в одну точку, на Кристину взгляда даже не кидая. — За что тебя Матушка побила? — вкрадчиво интересуется Захарова. — Знаешь же, за что, — хмыкает Лиса, поворачивая голову, — за то, что опозорила пророка. — Опозорила его я, а ты всё правильно сделала, — пытаясь поддержать, Кристина смотрит в чужие глаза, не отрываясь, и изучает эмоции, — ничего, Лиса, вот выгонят из меня бесов, и всё будет хорошо. — В тебе правда бесы? — наивно спрашивает девчонка, со вселенской надеждой в глазах. — Да, — Кристина кивает, улыбаясь, а потом вмиг становится серьёзней, — можно тебя попросить? — О чём? — Если меня запрут в подвале, присмотри за мамой, — тянет девушка, вздыхая, — вдруг какая-то помощь нужна будет. — Конечно, — кивает та, — думаешь, тебе подвал поможет? — Наказание есть наказание, — шепчет Кристина, — надеюсь, что поможет. Тебе же побои Матушки помогают, — саркастично выплевывает она, ухмыляясь, — вон, разукрашенная ходишь. — Уж лучше Матушка, чем Бог. — А как он наказывает? — хмыкает Захарова, подсаживаясь ближе, готовая с интересом слушать. — Беды посылает, жизненные трудности, человека на самое дно опускает, — поучительно перечисляет девчонка, опуская взгляд. — Мамка умерла, будущий муж изменил, отца у тебя нет, как я понимаю, — тихо говорит Кристина, — да, Бог тебя любит, Лиса. — А за что ж ему меня любить? Я не заслужила, — Лиса поднимает глаза, в которых застыли тихие слёзы, и от этой картины у Кристины разрывается сердце. — Любовь не нужно заслуживать, — мягко говорит девушка, — когда ты это поймёшь? — Что же, любили тебя просто так когда-то? — растерянно спрашивает Лиса, а губы у девчонки подрагивают. — Мама, — выдыхает тихо Захарова, — больше никто. Всем нужны условия. — И Богу нужны, чтобы любил. Понимаешь? И пророку, видимо, тоже, — она опускает голову, закусывая губу от злости, — Ты условия какие-то исполнила, видишь. — Ничего не исполняла, — задумываясь, Кристина рукой поднимает её за подбородок, смотря в глаза, — Лиса, вторая заповедь. И смотрит синими глазами, бегая взглядом по девичьему лицу, а та криво усмехается. — Я знаю, — сдаётся та, кивая, — а каково, думаешь, когда никого больше нет? — Знаю, что тяжело. Но ведь это значит, что грешники мы все, даже те, кто придуривается праведниками. — Бог тебе такое не простит, — качает головой девчонка, — даже если на земле все грешные, тебя это праведной на их фоне не делает. — Третья заповедь, Лиса. Нет до меня Богу дела сейчас, — усмехается Кристина, — иначе бы я уже в аду горела. — Кому ж до нас тогда вообще есть дело? — хрипло тянет та, задумываясь, — Раз даже Богу нет. — Никому. Никому мы не нужны, плевать на нас все хотели, — Захарова руку её искалеченную в свою берёт, подносит к лицу, мягко целуя, — никогда больше себе больно не делай. Лучше делай мне. — Не могу, — тушуется Елисавета под обеспокоенным взглядом, — тебе больно делать не могу. — Жалеешь меня, да? — Ты единственная, кто от меня не отвернулся, — честно признается девчонка, рассматривая чужое лицо, — как я могу? — Всем нужен кто-то, кто будет поощрять наши грехи, да? — она снова касается губами руки, пока девчонка смотрит в её глаза неотрывно и кивает, — Пойми, что я тебе не хотела делать больно. — Понимаю, — кивает снова та, пока Захарова в очередной раз мажет губами по ладони. — Веришь? — Пытаюсь. — Ну, ты в Бога веришь, постарайся и в это поверить, — и она мягко касается щеки, оглаживая, подсаживается на коленях ещё ближе, уже совсем вплотную находясь, — Ты очень красивая. Пророк не прав, в тебе есть свет. И Лиса опускает голову, смущённо прикрывая глаза, а Кристина соприкасается с ней лбами, шепча в губы: — Ну же, улыбнись, — отчаянно хмурит брови, — пожалуйста. И Елисавета улыбается сквозь слёзы, в мелкой дрожи растягивает губы в улыбке, от которой у Кристины подкашиваются ноги, хоть она и сидит. Она продолжает шептать, что думает: — Знаешь, я же на исповеди никогда не была, — Захарова головой вертит, пока девчонка внимательно впитывает смотря прямо в глаза, — вот тебе исповедь, — и Кристина почти плачет, слёзы вот-вот проступят, а она изо всех сил пытается держать себя в руках, — Мне так нужно, чтобы хоть кто-то просто меня не осуждал, ты даже не представляешь. Чтобы хоть кто-то любил, просто так, не обвинял меня в чём-то, как бабушка. Захарова и правда плачет, прикрывая глаза, а Лиса обнимает её, позволяя шептать на ухо: — У меня никого нет, вообще, я одна. Кругом одни умники, которые знают как правильно. Я просто хочу хоть немного понимания, хоть от кого-то. — В тебе же особенный свет, Христина, ты, значит, особенная, — Лиса её по голове гладит, а потом заглядывает в глаза, стирая со щёк слёзы, — Вот оно, покаяние, видишь? — Это оно? — Да, то самое. Когда никого не остаётся. — Потому ты так рано стала на путь? — загнанно и печально спрашивает Кристина, — Это, выходит, одиночество нас праведниками делает. — Да, так оно и есть. Когда мы сами не нужны себе оказываемся. И Кристина улыбается ей. Мягко, с восхищением, пока девчонка утирает чужие слёзы, пытаясь подбодрить. — Наши пороки иногда нас спасают, Христина, — она говорит это тихо, не желая произносить, — ты, выходит, спасла меня. — И сделала больно в два раза сильнее, — отмахивает Захарова, всхлипывая. — Да. Дьяволы пляшут, — иронизирует девчонка, а Кристина понимает, что вот оно: Лиса что-то осознаёт. — Ты говоришь, на самое дно Бог опустит? — хмурит брови Захарова, — И что на этом дне? — На этом дне даже Богу не ведомо, что творится, сплошной мрак. Кристина, не долго думая, спрашивает: — Пойдёшь со мной ко дну? — Неужели я ещё не там? — она опаляет её губы дыханием, ресницы дрожат, а сама девчонка трясётся в подступающей к лёгким истерике. — Похоже, там, Лиса, — кивает девушка, а после заглядывает в глаза, — Скажи мне, почему искушения всегда такие сильные? Кристина обхватывает её лицо обеими руками и смотрит. Неотрывно. — Если бы я только знала, Кристина. — Но ведь моё искушение плохого не несёт, — возражает, вздыхая, — что, если искушение с благими намерениями? — Не бывает такого. — Бывает. Тебе так много раз делали больно, а я лишь хочу залечить раны. Бывает, Лиса, во благо. — Почему ты увязалась именно за мной? — Нарушила вторую заповедь, потому что, — уверенно шепчет Кристина, — но тебе же тоже нравится. — Это мой порок. — Мы на дне, тут мрак, ничего не видно. — И что мы будем делать? Что мне сделать, а? — выпытывает девчонка, кажется, соглашаясь, — Я тоже хочу помочь тебе залечить раны. Хоть ты и дьяволица, сама себе их понаставила. — Поцелуй меня сама, чтобы я знала, что ты этого хочешь, — она смотрит ей в глаза, видя как девчонка решается. А потом та аккуратно льнётся ближе, прикрывая глаза, и хватается крепче за спину Кристины, прикасаясь губами.