Армия Спасения

Елисавета хнычет, трясётся вся, пока по её рёбрам проходятся руки, иногда касаясь нежно, а иногда сильнее. Кристина глаз оторвать не может — на лицо девчонки смотрит, вглядывается, как та хмурится, как губу свою прикусывает, как стоны, тихие и совсем на них непохожие, издаёт. Лиса вертит головой из стороны в сторону, тяжко вздыхает: громко и неожиданно. Хватает носом воздух, открывая рот раз за разом. А Кристина трогать её будто боится. Она сверлит голубыми глазами, обеспокоенно ища хоть долю отвержения в чужом поведении, наклоняется снова, чтобы поцеловать. Оттягивает губу нижнюю, даже глаз не закрывая, за руку Лису хватает, переплетая пальцы. Кристина поцелуями ниже к шее спускается, а когда чувствует, как девчонка громко дышит, ноги её разводит одним спокойным движением. Кристине нужно в дурдом. Она ничего не чувствует, кроме девчонки будто. Только её сбившееся дыхание, тихие стоны и дрожащее тело. Осознание приходит медленно. Осознание, что это первый раз, когда Лиса согласна. По-настоящему согласна, без уговоров, угроз или манипуляций. Стыд пробивает свою последнюю грань. У Кристины подрагивающая губа и провинившийся, обеспокоенный взгляд на девчонку. Голубые опечаленные глаза и бьющееся сильно сердце. — Скажи, чего хочешь, пожалуйста, скажи, — она так быстро, как может, шепчет, носом своим чужого касаясь. А та ответить не может. Смотрит в глаза, руку в волосы длинные зарывает. И молчит, потому что страшно до одури, потому что стыдно, потому что не знает. Понятия не имеет. Она лишь рукой свободной за платье Кристины цепляется, аккуратно совсем: боится сделать что-то не то, и смотрит пугливо, пытливо. А Захарова понимает всё, чувствуя себя последней дурой, быстро с себя тряпку стягивает, в глаза продолжая смотреть. Господь, Кристина молится, потому что глупая. Девчонка ведь в жизни не видела ни тела нагого, ни порно, ничего. У неё сейчас — каллейдоскоп из эмоций, восхищённое разглядывание, пульс за сто двадцать. Кристина её за руку берёт, понимая, что нужно показывать. Что придётся рассказывать. — Можешь трогать, — наклоняясь снова, шепчет она, — где хочешь. И почти плачет. От жалости или чего-то ещё. Сломанная, никому не нужная, слабая Лиса перед ней, дрожащая и смущённая. У неё щёки красные, взгляд в сторону и губа закушена. — Ну же, — Кристина добивает. Сама руку чужую на свою грудь кладет, пока та пугливо распахивает глаза, снова разглядывая. А Захарова убирает волосы назад и откидывает голову. Она делает это, чтобы та не смущалась. Не смотрит, глядя на брезент палатки. И Елисавета судорожно гладит её ореол, тыльной стороной руки касается, на пробу, едва ощущая нежную кожу под пальцами. Кристина стонет. Так тихо, так трепетно, что Лиса под ней вздрагивает. — Давай, — подталкивает девчонку, в глаза наконец смотря. У Захаровой голос хриплый, подкашивающиеся ноги, затуманенный взгляд. Она выжидает так остервенело, что чувствует, как потихоньку сходит с ума. Окунается в сумасшествие с головой. И глядит голубыми омутами, руку Лисы берёт аккуратно, целует, поднося к губам. Просто потому, что понятия не имеет, как ещё показать, что всё хорошо. — Сделай, — дрожит девчонка, пытаясь рот открыть, и останавливается мигом, не зная, как это произнести. А Кристина наклоняется к ней, своей грудью касаясь чужой. — Что? — стараясь не спугнуть, шепчет спокойно, — Что, говори, просто скажи. Я всё сделаю. А Лиса тягуче-медленно вдумывается, жмурясь, стесняется, краснея и раз за разом прикрывая глаза. — Как мне, — на выдохе шепчет девчонка ей в губы, — себе. Елисавета хочет смотреть. Эта мысль таится где-то на подкорке сознания, до конца неотёсанная, пугливая, и будоражащая сознание мысль. Вот-вот, и она, кажется, начнёт реветь от смущения. Она из последних сил лишь произносит: — Пожалуйста. Ей ведь тоже надо понять, как вести себя можно. И хочется до сжимающихся кулаков увидеть Кристину слабой. Та целует её снова, нависая, от безумия прикусывая губу, трепетно по волосам гладит, брови хмурит. — Конечно, — Кристина головой кивает часто, совсем вплотную у лица, — конечно, моя маленькая, что захочешь. Лиса касается ладонями её ребёр. От этого можно сойти с ума, и Захарова сошла бы, но она и так с помутневшим сознанием, совершенно голая и с безумным взглядом. Стягивает бельё с себя аккуратно, снова к шее чужой припадая с поцелуями мягкими, руку Лисы снова сжимает, переплетая пальцы и кладёт на свою ногу. Боится напугать. Кристина так осторожно, как может, ладонь Елисаветы ведёт выше, показывая, что можно трогать, где захочется. — Не бойся, — шепчет Захарова, — касайся меня. Пожалуйста. Она тоже на грани. Хнычет, воя от всего происходящего. Лиса ей бёдра оглаживает, шугаясь, смотрит неотрывно с округлёнными глазами, пока Кристина руку свою перемещает ниже. И двигая пальцами, тихо стонет. Смотрит в глаза, приоткрывает рот, вздыхает громко. Так, что у Лисы начинают дрожать ноги. Кристина к ней снова наклоняется, на ухо уже шепча: — Ты можешь это сделать сама, — так жалостливо и просяще, что Лиса закатывает глаза. И Елисавета ведёт рукой по внутренней стороне бедра выше. Пугливо касается, а Захарова будто одобрительно стонет вновь, прикрывая глаза. И рука девчонки в миг оказывается схваченной грубоватой ладонью, потому что Кристина дольше ждать не может. Она её сама устраивает поудобнее, а Лиса глаза на неё свои, теперь уже от волнения, болотные поднимает, завороженно глядя. И Захаровой хочется куда-то деться, потому что Елисавета пальцами двигает. Аккуратно, совсем осторожно, но так чувственно, что у той крышу сносит. Она её приподнимает, усаживая, потому что хочет обнять. Утыкается куда-то в шею, протяжно выдыхая от ощущений. У неё по ногам импульсы проходят, а вместе с тем мышцы предательски немеют, заставляя вздрагивать всем телом и от удовольствия глаза закатывать. Оказывается, Кристине этого очень не хватало. Елисавета, видя, как Кристина стонет на её бёдрах, завороженно на лице останавливает взгляд. Наглядеться на эту картину не может, а сама про себя думает, почему. Не понимает, но нутро подсказывает, что так надо. А та целует невпопад куда-то в район уха, шепча быстро: — Господи, Боже, — и сжимает сильнее чужое плечо. А Елисавета чувствует, как по спине стекают её горячие слёзы. — Да, пожалуйста, вот так, — она не может остановиться. Настолько хорошо, что дрожать начинает всё тело. — Пожалуйста, — уже хнычет скорее, всхлипывая, а не говорит, — быстрее. Пожалуйста. И Лиса слушается. Сама глаза от стыда прикрывает, но игнорировать тяжесть внизу живота не может, всё равно открывая глаза раз за разом. А от того, что Кристина ей на ухо шепчет, и вовсе, сильнее пальцами давит. Захарова плачет уже крупно. От всего накатившего на неё с головой, от Лисы, такой нежной, такой живой и такой красивой. Просто плачет, жмурясь, и через несколько мгновений кончает, рефлекторно сводя ноги. И руку чужую убирает, содрогаясь, и утыкаясь в чужое плечо устало. — Почему ты плачешь? — хмурит брови девчонка, боязно спрашивает. А сама думает, что всё сделала не так. — Так, — Кристина запинается, всхлипывая, — бывает иногда. И берёт лицо девичье в руки, быстро и с напором зацеловывая. А потом, успокаиваясь, смотрит в глаза. — Я люблю тебя, — осипшим голосом, в гримасе слезливой и жалкой, — ты не поймёшь, Лиза, а я люблю тебя. Очень сильно люблю. И начинает плакать вновь. Кристина хнычет, прикрывая веки. *** Оля хнычет, прикрывая веки. Её удерживают за горло в мёртвой хватке руки, пока она прижата к сидушке. Она даже не вырывается. На лице лишь гримаса боли от каждого нового толчка, сопровождающаяся криком слабым и уже совсем хриплым. Он ногу её повыше закидывает, а руку заламывает, заставляя от боли выть. Оля понимает прекрасно, что ему это и нравится. И мысли где-то далеко не здесь. С каждым толчком в нарастающем темпе мысли туманятся, а слёзы катятся по щекам. Она дрожит, от боли снова воет, за что получает пощёчину и более резкий толчок, заставляя себя молчать. Стискивает зубы, как может, одними губами молится. Молится, потому что не знает, что ещё делать. Она понятия малейшего не имеет. Три минуты кажутся вечностью, в которой она умирает. А когда он кончает, громко хлопая её по ляжке, и выходит, громко прокашливаясь, Оля заходится в уже новую истерику, где мерзость и ненависть к себе. — Пизди, — телефон он ей кидает прямо в лицо, так, что приходится ловить, хоть руки и дрожат. Как и всё тело. Но Оленька сильная. Она об этом знает, а потому позволяет себе истерично и громко завыть в последний раз и утереть слёзы, садясь, наконец-то. И дрожащими пальцами набирает заученный наизусть номер. — Алло, — в трубке слышится сонный и безучастный голос, но такой родной и до боли знакомый, что она вот-вот заплачет вновь. — Крис, — Оля хрипит. А та, подрываясь с постели, пугливо орёт: — Оля! Оль, всё хорошо? — Да, Крис, — всхлипывает, смотря в одну точку перед собой, — это очень важно. От этого голоса и тихого воя Штрэфонд дрожит. — Недалеко от кемперского городка по юго-восточной трассе есть особняк, — уже тихо и совсем спокойно, будто всё силы закончились, говорит журналистка, — там держат жён пророка и насильно удерживают ещё нескольких девушек. Охрана и колючая проволока. Бордель для чиновников. Вытащите их, — и она снова всхлипывает, так громко, что Крис хочет удушиться, — вытащите. — Оля! Оль, ты где? — Желточенко тоже начинает плакать, — Я заберу тебя, скажи, где ты? — Нет, я пока не могу. Без меня ничего не получится. Я больше не могу говорить, Крис, — она закусывает от моральной боли губу, — Я скучаю. — Я скучаю, — на выдохе говорит Крис, слыша, как сбрасывается звонок.