Армия Спасения

В густой чаще леса, сквозь ветки, Оленька бежит. Бежит, потому что самое тёмное время ночи отступило, а значит — скоро рассвет. Красный, летний и по-настоящему завораживающий. В прохладе летней ночи и абсолютной тишине она с горем пополам добегает, пока по лицу безудержно катятся слёзы. Дать волю эмоциям — единственное, что сейчас доступно. Настоящей истерикой заходится, зная, что у неё на это не так много времени. И уже будучи близко к кэмперскому городку, Ольга останавливается, усаживаясь на пенёк и отдыхая. Переводит дыхание, смотря наверх — россыпь листвы на фоне практически чёрного неба. Она пускает последнюю слезу. А после снова отключает все чувства — ей такая роскошь не положена. И бредёт к потухшему костру. Начинает светать. Ноги подкашиваются, а воспоминания ночи мигом улетучиваются — это у Оли с детства. Она всё плохое забывает, а потом, словно по деталям, пытается собрать на приёмах у психотерапевтов. Она понимает, что уснуть уже не сможет, да и до подъёма осталось не так много. От чего-то стоит Оленька посреди палаток, обнимает себя, ежась от холода и мурашек, что по телу бегут, и думает. Рассматривает деревья перед собой, размышляя, как просто было бы утопиться, одёргивает себя раз за разом, и медленно топает к озеру: смыть с себя очередную липкую грязь, въевшуюся в кожу намертво. Она раздевается, сбрасывая одежду в воду. И прыгает следом, ныряя. А потом в холодной воде уже ничего не чувствует. Наслаждается тишиной да гладью. Оленька спустя тридцать минут тихих всхлипов вылазит, так на себя мокрые шмотки и натягивая. И много думает, сидя на деревянном пирсе, рядом с поваленным деревом. Пялится на рассвет, что из глади воды появляется, наслаждается тишиной, красными цветом, солнцем, что на пылающий диск походит. И пророк, появлясь неожиданно и вовсе тихо, удивлённо говорит: — Что ты, Ольга, в рань такую не спишь? Он усаживается рядом, поникший, печальный. А у Оли злость вперемешку с ненавистью по телу бушует, и понимание, что ей лицо держать надо. — Не спится. Что же спать, когда благодать Божья? Когда ещё я посмотрю на такую красоту? — И то верно, — мужчина мягко улыбается, кивая, — ты, дитя, все прелести отречения познала. А на празднике больше всех салатов уплетала. Ольга улыбается смущённо. Колени к себе поджимает и подрагивающими руками гладит. — Раз Бог разрешил, то почему бы и нет? Искушает пища. — Знаю, что искушает. Я хоть и пророк, но ведь тоже живой человек. И тебя не осуждаю вовсе, в честь святых и свинью заколоть не грех. Видно по тебе, Ольга, что помогло покаяние. — Очень помогло. Будто покой впервые за несколько лет обрела, — она голову вверх поднимает, вглядываясь в рассветное небо. — Как ты, Ольга, к жёнам съездила? Понравилось ли тебе? И Оля сглатывает. Смотрит на него, а он, будто вовсе дурак, улыбается, пожёвывая соломинку. — Там уютно, да. Приспешник только этот, — она задумывается, понимая, что это её шанс что-то узнать, — пугает немного. Будто не по правде верит. — Я тоже был против его посвящения. Не нравится мне, да только вот иногда обстоятельства обязывают смириться с некоторыми вещами. — Так сами ведь назначили, разве нет? — и она щурится, смотря на медленно встающее солнце. — Назначил, потому что сам я существо высокое, мне чуждо понимать, кто уследить за домом может, а кто нет. Вот тут у меня помощники есть — Матушка да Георгий, сам я молиться больше люблю. Вот и помогли найти того, кто управлять домом захотел. Ольга задумывается. Высматривает на его лице что-то, а после выдаёт: — А жёны после свадьбы с вами часто видятся? — Не очень, — он вздыхает, тоже голову поднимая, — я ведь им лучшего желаю. Хочу, чтобы вы в Господней гавани остаток жизни провели, покоем наслаждались. Здесь же мир грязный, грешников полно, а вы светлые, чистые совсем, вам не место тут. Свадьба со мной ведь — это подарок от Всевышнего, и после неё покой да тишина должны быть. Я их наведываю иногда, лишь чтобы посмотреть, хорошо ли живут. — Это славно. Мне место понравилось, уж через пару месяцев и вовсе жить там буду. Она мягко улыбается и взгляд отводит, а пророк губы печально поджимает и с сожалением неким глядит. — Эх, Ольга, одна ты, кажется, не отказалась от меня ещё. А стоило бы, наверное, не просто так Елисавета волосы обрезала, — он глаза, холодные и голубые, опускает вниз. Сожалеюще вздыхает тоже. А Оля молчит. Хочет, чтобы он дальше говорил сам, но удивлённо глаза выпячивает для вида. И пророк действительно продолжает: — Нагрешил я и, кажется, от всего небесного отказался. Блуждаю теперь тут посреди леса и всё думаю: а правда ли душа моя с Господней связана? Или же я в грешность опустился и вовсе рассудок потерял? — Что ж вы так о себе? Покаяние нам на что? — Толку у покаяния нет, когда за грех до конца не каешься. Будто с ума меня свели. — Елисавета волосы срезала ведь не поэтому. Не выдержала она, понимаете? А вы душу себе не терзайте всяким, всё простится, и у святых плохие дни бывают, — улыбаясь и, сама в это не веря, утешает девушка. — Не понимаю я это дитя, честно тебе скажу. Как опекать её начал, так и не понимаю, — и Ольга удивлённо и выжидающе смотрит, одним взглядом веля продолжать, — Не от мира сего она. И кается, и молится, сколько помню, а вот души в ней рассмотреть не смог. Будто по приказу она. — Так ведь другого не видела. Мы-то все здесь взрослые уже оказались, а она совсем ребёнок. Боится любого шороха, а Матушку — вообще до смерти, и кроме как молиться, не умеет ничего, — и пророк задумывается, вздыхая. — Да я и в жёны брать не хотел её, видел же, что ребёнок вовсе не хочет, так заставили. Елисавета правильно волосы срезала, ей слушницей, наверное, лучше. Только унизил дитя, выходит. — Быть может, покой Елисавете нужен? Её ведь все за волосы эти и упрекнуть, и наказать успели, — журналистка печально осматривает озеро. Устало кладёт голову на колени, улыбаясь. — Её это выбор. Я Елисавету не виню, лишь бы счастлива была. И Ольга кивает, а с души спадает огромный камень. Но пророк себя будто одёргивает, говоря: — Я за покой душ грешных молиться готов, пока они от меня отрекаются. И уходит грустный, кидая соломинку куда-то под ноги. Ольга ещё долго думает, рассматривая пейзаж, а когда из палаток выходят первые люди, бредёт к своей: хотя бы сменить мокрую одежду. Видит в палатке умиротворённых девчонок, что рядом спят, и расталкивает Кристину, которая сонно разлепляет глаза. Они выходят, Захарова пачку сигарет прихватывает, пока Оля переодевается, и они плетутся в лес. Кристина, ещё не отошедшая ото сна, слабо соображает, а когда вспоминает, тут же вопрос задаёт: — Ты нашла телефон? Позвонила? — Да, всё в порядке. У меня была ужасная ночь. Кристина поджимает губы и кивает. Затягивается дымом, рассматривая её лицо. — Всё совсем плохо? Куда ты бегала? — Вопросы не задавай мне только, а то я и рассказать не могу. Лучше скажи, почему с Лисой в обнимку спала? И Кристина щурится. Смотрит на ту долго, выдыхает дым. — Просто, — пожимает плечами, будто ничего не произошло, — ей же тоже нужна поддержка. — Знаю я твою поддержку. — Она в пророке разочаровалась, — отрешённо выдаёт Кристина. — Это ненадолго. Стоит им поговорить — и снова поверит. — С чего ты взяла? — Потому что я знаю психологию таких людей. Нельзя отречья от того, кому верил годами, понимаешь? Он ей отца заменил. — Отцы не трахают. — Мало отцов знаешь, — фыркает девушка, грустно усмехаясь, — они и не такое делают. А далее они возвращаются, занимаясь привычной работой. И Кристина норовит попасть в палатку к маме, да только не пускают. — Не надо тебе оно, приболела мама, — отнекивается Матушка, рукой машет и велит Захаровой отвязаться. А у той желваки по скулам ходят от обиды и злости. Она печальными и пылающими от ярости глазами зыркает, рассматривая всех кругом. И топая на службу, видит, что Лиса теперь вовсе не в первом ряду стоит, как раньше. И это Кристину радует. Они после полудня вещи собирают, и готовятся уезжать вечером. А Лиса места себе найти не может, молчит, на платок в сумке смотрит и долго о чём-то думает. Когда после службы все завтракают, Матушка к Елисавете подходит, злостно шипя: — Не отреченница ведь больше, наедаться так, будто потом будешь воду с хлебом есть. — Я и не отреченницей могу так кушать. Привыкла, так-то. — А тебя никто и не спросит, позорить так всю общину. Конечно, еду ещё заслужить надо, — вскидывает руки женщина. И подскакивает на месте, когда Кристина, что сидит рядом, в стол вилку впивает со всей силы. — Вы, Матушка, не думаете, что это пророк её опозорил? А вы сейчас — Господа, с детьми так говорить. — Ты вообще молчи, демоница, тебе не то, что хлеб, тебе и воды не дам по приезду. Кристина хмыкает, улыбаясь. Почему-то, Матушку доводить ей нравится больше всего. А пророк, наблюдающий за всем этим со своего места, печально отводит глаза. — Любите вы ближних. — Ближние, Христина, — это те, кто достоин хотя бы в глазах Господа быть, а ты грешница самая настоящая. И Матушка уходит обратно, гневаясь ещё больше. После завтрака они убирают все последствия празднования, а приспешник Георгий ходит около озера, собирая травы. И Кристина увязывается за ним, желая побеседовать хоть с одним приятным человеком. Он добродушно вручает ей корзинку, и вместе они плетутся сквозь деревья, говоря о всяком. А Кристина задаёт вопрос, терзая себе душу: — Как думаете, можно грешить во благо? — Ой, дитя, не ко мне это с такими вопросами. К пророку лучше, а то я не знаю. — Как же не знаете? Вы же приспешник. — Я жизни искал спокойной, а Бог — это так, дополнение. Я, может, так свято, как вы все, и не верю, зато пользу несу какую-то и с чистой душой людям помогаю. — Выходит, необязательно верить в Бога, чтобы быть хорошим человеком? — девчонка на корни деревьев усаживается, вынимая пачку. — А это кому как. Кто-то без Бога быть хорошим не может, некоторым нужно, чтобы их от плохих вещей вера останавливала. А кто-то — наоборот, атеист, например, но живёт праведно и даже не думает об этом. Пророк ведь как говорит? Важна чистота души. — А вам никогда не казалось, что то, что приспешники делают с отреченницами — это не очень праведно? — она хмурится, тянет дым в лёгкие, поднимая на него голубые глаза. — Казалось, конечно. Но это ведь пророк велел, а он с Господом общается, выходит, ему лучше знать. И Кристина кивает, пытаясь лишние мысли отогнать. Они возвращаются, и Захарова видит, как Лиса топает к пророку, и те уходят к озеру говорить. И у Кристины подгибаются колени. А Матушка к ней подходит с дорожной сумкой, ухмыляясь: — Готовься, ведьма, будешь в подвале сидеть, пока демона из тебя не изгоним. — И тогда вы перестанете пялиться на мой зад? — тоже ухмыляясь, хрипит Кристина. А Матушка открывает рот, отводя взгляд. Кристине плевать, всё равно они все думают, что в ней бес. *** Елисавета долго размышляет: и о том, что в Кристине бесы, и о том, что в ней теперь бесы тоже, и о пророке. Ей кажется, что Кристина заразила всех болезнью. Пророк, даже пророк, самый духовный и сильный, заразился. И кажется Лисе, что бесы эти серьёзные и страшные вовсе. Она к нему идёт, видя, какой мужчина опечаленный. Девчонка так запутана, что не понимает вовсе, что же происходит. Она, боясь наказания за грехи от Господа, надеется, что ей пророк покаяние придумает. Но ведь и он согрешил — как быть тогда? Кто же тогда Лисе поможет, раз кругом одни грешники? Или все заразились болезнью, которую дьяволица сеет? Она к нему подходит, глаз даже не поднимая, а в душе ураган: Елисавета знает, что злоба — это грех, а всё равно вспоминает, как пророк в грешном мире потонул. И он говорит ей, отводя подальше: — Ты, Елисавета, замуж за меня не обязана идти, ты помни. — Я ведь неспроста так разозлилась, — грустно и вкрадчиво тянет девчонка, — мне больно очень от того было. — Мне тоже, дитя, — он с сожалением смотрит, вину свою осознавая, — я тебе не смог хорошим мужем стать. Я и каялся, и прощение вымаливал, а на душе паршиво. Эта дьяволица на дно меня опустила, а я и не заметил. Лиса его прекрасно понимает, да только не говорит: стыд накрывает. Она теперь и от Господа, и от Пророка большой секрет таит, и ей на душе тоже нехорошо. Её вина мучит, ненависть к себе и к Христине. Но вспоминая, что всем, кроме той, на Елисавету плевать, внутри снова кипит злость. Ей ни пророк, ни кто-либо другой такого тепла не давали. И Господа как будто нет, как будто он исчез. — Я ведь тоже нагрешила. Вас опозорила перед Богом. Вы мне простите. — Прощаю, Елисавета, — он кивает, мягко улыбаясь, — сам виноват. Знаю же, что ты не со зла. — Скажите, пророк, как покаяться мне? — она брови к переносице сводит, — Если кажется мне, что душа у меня вовсе не такая, как раньше? Если меня затянуло в поганые мысли? Я будто совсем заблудилась, ничего не понимаю. И что делать, и как поступать. Кажется, что в голове теперь туман. А ещё боюсь, Бог от меня отвернулся совсем. — Любовью к ближнему, Елисавета. Кайся, совершай добрые дела, живи чистой душой и всё к тебе вернётся. Они друг другу улыбаются. Теперь всё так же, как и раньше. Снова пророк — чистый и светлый отец, наставляющий на пусть, словно свет в конце тоннеля, с добрыми глазами и любовью. И Елисавета твёрдо решает изгнать из себя бесов.