Армия Спасения

Кристина дрожит, цепляясь кровавыми руками за что угодно, лишь бы молчать и звуков не издавать. Но воет всё равно от того, как ладони ноют, когда она за бортик ванной ухватывается. А Лиса усмехается сквозь слёзы. У неё крест, — святыня, в руках, с кровью засохшей. И руки от чего-то силу преобретают. Но девчонка не может, не может себе позволить. Она знает слишком хорошо, как это — боль, что Кристину окутает, Лиса врагу не пожелает. А потому растерянно смотрит, пробегаясь глазами по девушке и застывает, не зная, что делать. — Давай, делай мне больно! — хрипит Кристина загнанно, умоляюще, пока её колени аккуратно оглаживают. — Не могу, — шепчет Елисавета, качая головой. И снова плакать начинает от такой Кристины — несчастной и сломленной, — не могу. Я же тебя жалею. — Тебе не может быть меня жалко, — неверяще отвечает девушка, подвигаясь ближе. Она садится на колени прямо рядом с девчонкой, аккуратно хватая за подбородок и смотря прямо в глаза. Наполненные страхом и печалью. — Может, Кристина. Грешников больше всех жалко всегда. — Не жалей. Хватит. Ты нажалелась уже, — и снова в глаза. Снова подвигаясь ближе и плача, — Ты же видишь, какая я. Страшный человек. — Да, — кивает девчонка с горькой усмешкой, — а выходит, не могу тебе сделать больно. Ты добилась своего, наверное, я в тебя влюбилась. Слёзы по лицу катятся ручьём. Кристина дрожит, притягивает ту за шею к себе, не отрывая взгляда. И на крест, что в чужой руке смотрит, на засохшую кровь и грязь. Кристина её руку за запястье аккуратно берёт. И крест облизывает, смотря прямо в глаза, пока у Лисы на лице страх и непонимание. Захарова облизывает каждый милиметр, плача, в глаза смотрит и вздрагивает. На языке чувствует металл и горечь, а продолжает, не жалея. Нарочно перед девчонкой унижаясь. — Дура ты, Лизонька, — и гладит по щеке её, нежно и мягко, — угораздило же. — Мы любим того, кто нам это позволяет, — насмешливо и тихо отвечает Лиса, — Чья же это вина? — Моя, наверное, — и стыд накрывает с головой Кристину, когда девчонка крестом чуть бьёт по губам, — Во всём моя вина. Знала бы ты, как я хочу вернуть всё назад и никогда к тебе не подходить. Чтобы оставить тебя в покое и дать быть счастливой. Прав пророк, со мной счастья не сыщешь. — Ты дарила мне счастье, Христина, — и улыбается Лиса сквозь слёзы, гладя её по волосам, — только несчастья больше. — В этом и суть. Знай только, что я не хотела. Я же люблю тебя, — глаза в глаза и едва заметная болезненная улыбка, — и правда люблю, — шёпотом. А Елисавета ластится под рукой. Щекой ловит тёплые прикосновения, всхлипывает, кивая. И глазами прожигает в Кристине дыру: — Ты любишь, как дети родителей. А я — как родители детей. И к кресту губами Захарова снова припадает. Снова облизывает, смотря прямо в глаза. — Я больше не могу, Лиз, — тянет умоляюще девушка, — не могу сама с собой. Мне от себя тошно. И плачет так громко и судорожно, что у Елисаветы щемит сердце. Кристина крест перехватывает и к ногам своим тащит. А Лиса всё думает, что месть эта — не настоящая. Не так ей было, когда Христина с ней сделала такое. Кристина руку чужую растерянно подзывает к действиям. И девчонка настороженно глядит, поджимая губы. — Может, хоть так эти бесы несчастные выйдут, — хнычет. Не понимает, отчаянно задирая юбку. А Лиса сдаётся. И шепчет той на ухо, но грубо, не своим голосом. — Давай сама, — а голос дрогает предательски от боли, пока Кристина насаживается на крест. Насаживается, заставляя себя болезненно шикнуть, и делает это снова, себя наказывая. Пока Лиса ей в глаза смотрит, плачет и аккуратно целует в щёку. — Успокойся, — умоляет девчонка, а Кристина кричит, но продолжает. И ничего её будто остановить не может. Будто Лисы рядом нет и она наконец смогла побороть гнев, отрезвляя себя болью. — Прости меня, — сквозь сумашедший вой, пока крест разрывает её, — прости. — Христина, хватит, — сквозь слёзы, припадая к бледным, измазанным в крови щекам, — прекрати. И Елисавета наклоняется, целуя нежно, так, как умеет. Она обхватывает руками чужое лицо, а Кристина и вовсе замирает. Останавливается, не пытаясь пошевелиться, чувствует, как к её губам мягко касаются. Не такой мести Елисавете хотелось бы. Они целуются, и окровавленными руками Кристина хватается за затылок. Нежно выдыхает прямо в губы что-то несвязное, плачет и льнётся ближе со всей дури. Влажно и мокро. — Что же мне сделать, чтобы ты простила меня? — Ничего, Кристина. Ничего не поможет уже, у меня больше нет души. Ты продала её дьяволу. С улыбкой, повинуясь и целуя вновь. И Кристина плачет ещё сильнее, пока сердце нещадно колотится. — Я просто хотела тебя любить, Лиза. *** Оленька вглядывается в окна. Там силовики с оружием, в окружении стоят. Охраняют их святое место, добродушно готовясь к обороне. А люди переполох устроили. Ходят по секте туда-сюда, молятся, стулья расставляют. Пророк будет речь говорить, чтобы всех кругом успокоить. И даже Матушку. Она видит Кристину, что еле живая, с порезанными руками бредёт, шатается и плачет. И мигом подбегает, тряся ту за плечи. — Кристина, что же ты? Что такое? — Я не могу больше, — хрипит девчонка на последнем издыхании, — Оля, я больше не могу. Они меня добили. И на Лису Кристина не смотрит. Как та сидит послушно на стуле, пока Ольга её пинает за угол. И шёпотом говорит: — Уходи отсюда. Убегай, слышишь? С внутреннего двора никто не охраняет, там пусто. Выйди в сад и уходи подальше, по прямой, а там на попутках в город. До трассы минут пятнадцать бежать. Кристина слушает, в глаза ей смотря. Слушает, пока болью обрастают органы, и кивает тихо и незаметно. А сама к лестнице бежит тут же. Её Ольга даже не останавливает. В секте переполох самый настоящий, никому и дела нет. А Кристина бежит, распахивая двери на одном из этажей. Со злостью, яростью и усталостью. Она смотрит на происходящее: мама лежит еле-еле, пока рядом Матушка с Григорием её кормят. — Мам! — слёзы. И женщина на голос реагирует, пока Матушка подскакивает, заламывая Кристине руки, — Мама! — Да, доча? — с лёгкой улыбкой. И Кристина видит, как у Жанны дрожат руки нещадно. — Уйди-ка отсюда! — шипит Матушка, — Не видишь? Делом заняты. — Не уйду, — Кристина на коленях у кровати оказывается. Смотрит, гладит маму по голове, пока та старается улыбается сквозь боль, — Мам, тебе нужен врач. Они тебе не помогут, понимаешь? Нам нужно в больницу, нельзя здесь оставаться. — Кристиночка, — шёпот, хрип, кашель. — Лучшего врача, чем Бог, не найти, — выдаёт Матушка. — Да замолчи ты! — и Кристина, наконец, поворачивается, крича Матушке в лицо, пугая такой злостью, — Посмотрите не неё! Ей нужен врач! — Кристиночка, — и Жанна берёт её за руку осторожно, — послушай меня. У Захаровой мандраж дикий и приступ агонии, а грудную клетку разрывает на части. Она высматривает что-то на родном лице, плача и всё время шёпотом умоляя уйти. — Я болею. — Да, тебе нужен врач. — Нет, доча, мне не поможет, — еле говоря, медленно, — У меня рак. Уже давно. Я умираю, Кристиночка. Так мягко, так по-доброму. А Кристина замирает. И пялится, чувствуя, что сердце уходит в пятки. — Что? — Рак поджелудочной. Четвёртая стадия, — и Жанна улыбается так, будто приняла это давно, — Я хотела, чтобы у тебя кто-то был. Здесь люди, доча. А Кристина не верит. Она качает головой и скулит, пялится ошарашенно. — Почему ты не сказала?! — на выдохе, а голос оседает в истерике. — Чтобы ты не мучилась со мной. Обо мне Матушка и Григорий заботились всё это время. — Мама! — и она не знает, что делать. Так и пялится на коленях у чужой кровати, пока её Матушка из комнаты тащит с воем, а Кристина всё повторяет, что она уходит. — Ухожу, ухожу, — словно сумашедная. С распахнутыми глазами. И после службы Кристина подходит к пророку, а тот видит и взгляд, и боль. И поджимает губы, но смотрит сожалеюще. Она хрипит аккуратно: — Я хочу уйти. — Уходи, дитя. Если ты там счастье найдёшь. Я ведь никого не держу, — растерянно, строго. Кристина шатается, бредя к лестнице. И смотрит на Лису, что после службы так и моет стулья в холле. А Матушка с Григорием, наблюдая за этой картиной, переговариваются шёпотом: — И правда, что-ли, уйдёт? — Нельзя ей святое место покидать. И Григорий травы варит особенные. *** Когда Кристина собирает сумку, долго пялясь в никуда, Лиса с пророком говорит. О страхе, что грядёт. Кристина не знает, как ей девчонку уговорить с ней убежать. Она знает, что та не пойдёт. Но когда Матушка к ним в комнату врывается, Кристина драться готова, лишь бы уйти. Маму ведь уже не спасти. А её ещё, наверное, можно. У Кристины в голове пусто. Впервые она не способна думать и переживать. Матушка насмешливо так, тихо, облокотившись на косяк, выдаёт: — Мама твоя, — и слова подбирает, пока Захарова прожигает в ней дыру из надежды, — хоронить надо. И вот, Кристина ничего не чувствует. Боль уже давно заполонила сознание, а потому нет ничего кроме. У неё ноги подкашиваются, а где-то далеко, в коридоре, она слышит визги и вой. И девчонка падает на пол. — Тише, дитя, не любят они, когда по ним страдают. И ещё несколько часов та разносит комнату, пытаясь успокоиться. Её Оля обнимает долго, а потом Лиса, но Кристине всё равно. Её даже к гробу не пускают, говоря, что уже на вечерней службе, когда маму закапывать будут, увидит. Она так и сидит у кровати. Просто не веря, не думая. Сидит и плачет, не понимая ничего. В голове туман, а за окном самая настоящая армия из силовиков собирается. К ней Лиза в комнату заходит. Смотрит печально, тут же рядом садясь. — Она сегодня мучиться перестала, — шёпотом, нежно. — А я? Когда я мучиться перестану? — Кристина медленно голову поворачивает, впервые после того момента с кем-то говоря. — Однажды перестанешь, Христина. — Поцелуй меня, пожалуйста, — просто так, цепляясь за чужую одежду. Кристина ни о чём думать не хочет, она хочет умирать быстрее, чем ей положено. А Лиса целует. Мягко касается губами, совсем легонько, пока её крепко сжимают и плачут ей в плечо. — Вот и всё, Лиза. Ничего у меня не осталось, кроме любви. И даже она у меня неправильная. А потом она спускается на службу: в сад. Там пророк стоит над гробом, там Матушка, там Григорий. И мама, умиротворённая, лежащая в скромном гробу и скромной одежде. У них похороны не такие, как у всех. У них гробы деревянные, дубовые, а люди не печальные. Все, кроме Кристины. Пророк её в лоб целует. И успокаивает, пока она пялится на тело в гробу, пока пытается не упасть. — Мам… — Тише, дитя, ей за покаяние воздалось, — Григорий по плечу девчонку хлопает. И все кругом молитву напевают. А те, что силовики с автоматами, готовятся закопать. Неглубоко совсем. Лиса одна поодаль стоит. Ольга Кристине помогает подойти попрощаться, сказать, что та хочет. А Захарова смотрит со слезами, бьётся в истерике и воет. И ничего не говорит. — Люблю тебя, мам… И это всё. Только это и больше ничего, потому что слова излишни. — Её закопают без нас, так легче будет, — твердит пророк всем, а его подгоняют, ведь на улице стоять опасно. И Кристина снова плачет. — Да воздастся святой Жанне на небесах всеми делами чистыми и великими! Да будет она в благодати, в вере, окутанной Богом и добром, жить! Душа прикается к миру Иному, свет неся и свой одаривая! — крик, и пророк плачет от утраты. А потом всех уводят, когда силовики готовятся с лопатами на их место стать. Одна лишь Лиса вглядывается, стоя, как вкопанная, на месте. И когда никого уже нет, а Кристину Оля волочит в дом под руки, девчонка подходит. Смотрит на лицо. Улыбается от чего-то, наклоняясь и в лоб целуя. А из-под юбки зеркальце маленькое достаёт. — Царство пусть небесное станет раем, — шепчет, гладя Жанну по щеке. И зеркальце подносит к носу. Смотрит, дышит часто, пялясь. А потом сама в него смотрится. Конденсат видит, что образовался на стекле. Девчонка кивает сама себе, горько усмехаясь. Но делает вид, что ничего и не было. Так и уходит, пока силовики могилу копают. Эта месть Христине достойная, как девчонке кажется. *** А на следующий день весть несут в дом. Пока Кристина ревёт в подушку, а Лиса её успокаивает. — Пророк! Беда! — Что стряслось? — Нас окружают! Будут скоро здесь, уже готовятся ребята нас оборонять! — Где это видано-то? За что же нам такое? За грехи какие? — Антихристы это. Антихристы самые настоящие! Хотят нас всех убить. Они нас всех убьют! И пророк пугливо смотрит на коммуну, что завтракает. Он рассуждает с приспешником вслух: — Быть может, предал нас кто? — Тот, кто не верит. Кто врёт нам. — Неужели кто-то врёт? Не искренне верит? — Быть может и такое. Проверить нужно, кто честен, а кто нет. И пророк решается. Он к Григорию идёт, а сам на службу всех созывает. Кристина лишь пугливо и сонно смотрит, а веки у неё распухшие от слёз. Лиса рядом сидит, ни слова не говоря, взгляда не кидая. И снова это их первая встреча, и снова Кристине больно. Снова пророк безумным взглядом ходит по воображаемой сцене, а за окном армия спасения — силовики с автоматами. — В отречении, в восхвалении Господа нашего, в беспрерывных мольбах и просьбах, с надеждой и верой великой нашей, только так вы можете вымаливать прощение за все грехи свои содеянные. Встаньте же, возвысьтесь над пороками своими, помолитесь, братья и сёстры, и детей своих на путь истинный направьте, ведь только доброта искренняя и открытость к Богу сделает их сильными. Заставьте ближних своих раскаяться и Всевышний сжалится над вами, простит вас, — и люди встают, пока он то и дело оборачивается, смотря в окно, — кто честен со мной, кто честен с Богом, пусть тут же встанет! Встаньте те, кто верит мне, кто готов со мной отдаться Богу! То, для чего вы все сюда пришли! И люди встают. Встаёт и Кристина, встаёт и Лиса. И Ольга поднимается, задумываясь. Она смотрит в окно тоже. Она видит там их спасение — тех, кто будет оборонять пророка и секту до конца. — Здесь, — и графин пророк показывает, — яд. Прямо сейчас мы с вами к Господу отправимся! Люди охают, восторженно и пугливо переглядываясь. Они смотрят выжидающе. Оленька сглатывает, думая, что делать, пока люди подходят к пророку. Святое причастие ядом. Они с ложки слизывают яд. Чтобы отправиться на небеса вместе с пророком, к самому Богу. — Что делать? — хрипит Кристина, растерянно глядя на журналистку. А та выжидающе смотрит. И шепчет на ухо: — Это не яд. Он нас проверяет. — А если нет? — Была не была. И Оленька топает к причастию, сглатывая горькую жидкость с ложки. С ложки, смотря пророку в глаза. Она ему твердит тихо: — Мы с вами и с Господом, и без, — и сама высматривает в окно. Там уже окружение собирается. Силовики с автоматами, только с другой стороны. Люди травятся. Сами нарочно пьют яд, пока пророк их поит. Пока на улице война идёт. И в окне Оленька слышит стрельбу. Первую стрельбу, после чего люди не реагируют даже — они умереть и так готовы. Лиса яд пьёт. С ложки сгребает побольше, радуясь, что в рай, наконец, попадёт. А Кристина не идёт. Кристина стоит и не может пошевелиться, пока к ней Оля подходит, плача. Она в окне видит полковника Васильева. Она видит окружение, полицейские машины, слышит, как в мегафон что-то говорят, но стены уж больно толстые. — Беги отсюда. Быстрее. И когда пули летят в окна, люди разбегаются по углам. За колонны, желая умереть от яда пророка. Он кричит, словно умалишенный: — Изыди дьявол от нас! Кто не честен со мной, изыди! — подставляясь под пули. Прям у окон. И вера его, что Бог с ним, и люди, что молятся. А Оленька в шумихе этой кричит: — Убегай! Кристина стоит за колонной. Стоит, не может пошевелиться и не может думать. Она смотрит только на Лису, что в глаза глядит. И бежит к девчонке, за руку хватая изрезанной ладонью. — Давай убежим. Прошу, — а в глазах слёзы, в глазах страх. Лиса на пророка глядит. Как тот под пули подставляется. — Давай убежим, Лизонька! Прошу тебя! — Нет, — и девчонка тоже плачет, пока люди прячутся, — я тут умереть должна. Рядом с мужем. — Нет, Лиза, пожалуйста, — она обхватывает её лицо, умоляя, крича. Царапает бледную серую кожу. — Нет, Христина, тут мой дом. Где похоронена моя душа. И стрельба на улице. И люди, что кидают коктейли Молотова на участок, и те, кто кричит. Настоящая война и армия спасения с автоматами. Кристина смотрит на неё в последний раз. И на пророка, и на Олю, что ревёт, прячась от пуль. — Я люблю тебя, слышишь? Всегда буду любить, наверное. Прости меня, — сквозь слезы, сквозь изнеможение. — Бог простит, Христина, — Лиса улыбается. Улыбается, гладя её по ладони изрезанной. И смотрит в глаза последний раз, — Оставь уже в покое мою душу. Кристина, пока люди воют под крики пророка, бежит в сад. Там забор высокий, там кусты колючие и нещадное солнце. Бежит с изрезанными руками, плача, оборачивается на землю сырую, где закопана мама. В последний раз смотрит, и под новые выстрели всё-таки исчезает. Оленька улыбается. Глядит ей вслед, а потом и на Лису, что в истерике скатывается вниз по стене. А Кристина бежит. Бежит от пророка, что под пулями читает молитву, бежит от звуков страшных из гроба, которых не слышит никто, бежит от Лисы, что вырывает на себе волосы, бежит от Григория и Матушки, что молятся за честных и преданных. Бежит по лесу, пока солнце нещадно палит макушку. Бежит, захлёбываясь слезами, пока на секту наступают с большей силой. Пока за райский сад и благодать идёт война. Бежит от армии спасения с автоматами. Она в лесу глухом, уже недалеко от трассы, слышит хруст сухих веток. И останавливается резко, шарахаясь. А там лисица на неё смотрит, но не подходит. Дикая, рыжая, она Кристину не пугает вовсе. Та убегает. *** — Что же мы не умираем-то? Идёт пятый час облоги. Люди под окнами всё больше порываются силовиков изгнать. Тех, что защищают секту. В мегафон полковник говорит, предлагая пророку сдаться, а он молится только. — Не свято это, люди! Не должны мы мучиться, ведь так? У нас веру нашу отобрать хотят! И Оленька пугливо смотрит. — Ваша вера честная! Честная вера с чистыми помыслами! Мы верить до конца жизни будем, и после неё! Люди хлопают. Хлопают, восторженно глядя. — Никто нас с Богом не разлучит! Лиса улыбается. Она наконец счастлива. Она наконец к Господу попадет, где грешность из неё точно выбьют и простят, и счастье подарят. Она бежит наверх всего на минуту - как настоящая невеста в платье белое одевается и перед общиной предстает. И пророк на Оленьку смотрит. Она к нему подходит в шумихе, пока приспешники бензин кругом разливают. — Спасибо, Ольга, ты в меня веру вселила. Ты — свет самый настоящий, — и слёзы у пророка на глазах вперемешку с счастьем, — ты — вера настоящая. Недаром ты будешь моей женой, — с улыбкой, пока Ольга плачет, — уже на небесах. И спичка, летящая вниз. И пламя вместе с дымом в доме, где всё началось. И Лизонька, которая к пророку в объятья припадает, прося за всё прощения. И Оленька, которая смотрит на Кристину Штрэфонд из окна, пока горит вместе с остальными. И армия спасения, что из-за пожара отбегает.