Армия Спасения

Кристина никогда не понимала, как можно причинять себе вред. Не её это будто — увечья по живому телу наносить, болью себя отрезвляя. Вовсе не её. Она, даже когда плохо совсем, когда уж сильно и в клочья сердце рвётся, всё равно привыкла улыбку натягивать и шагать, как ни в чём не бывало. Только сейчас уж не до смеха. Она в подвале, всё ещё запертая, сидит, глядя в стену. Просто в одну точку: там будто мёдом намазано. Стена, обыкновенная и мрачная, подобно изманной жиром старой сковородки. Будто Кристина погибла внутри и заражает всех трупным ядом. Она думать не может, не хочет. Ей мерещится который день, что дьявол ей шепчет на ухо что-то непутное. А мысли все лишь о матери. Ольга приходит на третий день. Смотрит печально и выпытывающе, подсаживается. И тихо, вкрадчиво тянет: — Курить хочешь? Кристина взгляд непонимающий переводит. Рассматривает чужое сопереживающее лицо и понимает, что Лиса ей ничего не рассказала. — Хочу, — а голос не её. Он похоронен в одной могиле с грешниками Гомморры. И Оля протягивает сигарету с зажигалкой. Аккуратно вкладывает в чужую руку. А девчонка молчит. Подкуривает, хоть ей и радости это не приносит. Ольга хмыкает, начиная: — Через неделю и меня приспешники заберут, — Кристина тут же голову поднимает, — а может быть и нет. Кристина, послушай внимательно, — она смотрит в глаза голубые, на губы поджатые, — у моей команды есть все доказательства против секты. В течении пару дней об этом узнают люди. Здесь будет задержание. — И что, её закроют? — с открытым ртом, неверяще шепчет та. — Понятия не имею, как всё выйдет. Ни малейшего. Может случиться, что угодно. Убегай, а? — и Оля её по руке гладит осторожно. — А мама? Она же не пойдёт, — Кристина хрипит, пока на глазах слёзы появляются. Смотрит, бровки домиком складывая. — Знаю, Кристина, — на выдохе шепчет та, — но если дойдёт до крови, ты можешь пострадать. Понимаешь? — Куда мне идти, Оль? Брось, я не хочу. Жизни никакой у меня нет, и никого у меня нет. Уж лучше пусть тут меня найдут, показания дам и хоть что полезное сделаю. Оля поджимает губы. Кивает как-то обречённо, будто осознавая, как далеко всё зашло. *** Лиса разглядывает сад, что по-обыденному прекрасен жарким летом. Цветы красивые, вырощенные Григорием, камушки, что дорожки украшают. Разглядывает из окна, потому что встать не может. Так и лежит пластом, смотря в окно который день. От еды отказывается, от воды часто. Ей Ольга носит хлеб, который та кладёт под подушку. И сухари в голову давят, от чего Лиса радуется, потому что, кроме головы, ничего и не болит больше. Она больше боли не чувствует. К ней Матушка заходит. И уже вовсе не злая, как ранее. — Что, Елисавета, ты такая несчастная? — глаза добрые и переживающие девчонку оглядывают. И по-доброму женщина усаживается рядом, за руку беря. — Жить не хочу. Знаю, грех, а жить не хочу, — лепечет та. Без эмоций и без слёз. Спокойная, будто камень. Матушка сожалеюще всматривается. Кивает еле заметно, губы поджимает. Елисавета ведь третий день лежит, и слова не сказала никому. Думает только, в окно смотрит. Она на Кристининой кровати. — Бог жизнь дал, надо благодарной быть. — Благодарная, — кивает та с усмешкой, — уж больно он не благодарен. Да и вы не жалуете. Матушка впервые, кажется, удивляется. Испуганно глядит, как девчонка на неё смотрит. Там смесь из презрения и лёгкого разочарования. — Что же, дитя, больно я перестаралась в твоём покаянии? — и стыд женщину с головой накрывает. А Лиса улыбается, будто перед смертью. Глаза прикрывает от насмешки над Матушкой. И выдаёт: — Ноша посильная, Матушка, когда Богом дана. А когда люди самовольно решают, что человеку пережить стоит, это уж не ноша вовсе. Это каторга. — Ты дитя это так хотела оставить? — интересуется женщина, почти начиная плакать. У неё ком в горле застряет. — Хотела, чтобы мне Бог хоть немного счастья подарил. А дети — не счастье разве? — Счастье. — Что ж тогда спрашиваете? — и усмехается Лиса, теряя страх и заходясь внутри злостью. — Будут ещё дети у тебя, Елисавета. Мы тебя дара материнства лишать не будем, — вздыхает женщина, смотря ей в глаза, — надо так, пойми, устои у нас такие. — Что ж у нас за устои, раз все умирают? Мама моя, Настасья ваша. Все в могилу. — Они, наверное, за нас всех грехи искупают, — опечаленно и растерянно говорит та, пока по щекам у Матушки катятся скупые и тихие слёзы. — Так мы же праведные, — снова усмехается. Непонимающе, будто не здесь находится, смотрит и улыбается. — Наверное, праведность у нас не искренняя, — сознается Матушка, — Поешь, Елисавета, ради Господа. — Кусок в горло не лезет. Так бы дитя кормила, а без него и толку нет, — тихо шепчет девчонка, — у меня своё отречение, Матушка. От жизни, правда. И женщина уходит, осознавая, что Елисавета уж сильно на своём веку пережила. Что разбитая она, несчастная. И Бог ей уже не помогает. *** На следующий день в секту жалуют люди, грозные и страшные. Они к пророку спешат. Это Ольга видит, обеспокоенно пялясь из-за угла. В доме переполох самый настоящий, Матушка гостей, как может, жалует. А мужчины в кабинет стучаться, и тогда пророк обеспокоенно подскакивает. Говорят они о печальной вести, о том, что жёны его пропали. И опасность грозит серьёзная. — Как так-то? Куда пропали? — Пропали. Украли их, это серьёзно очень. Кто-то против нас хочет пойти, понимаешь? Кто-то хочет нас всех убить, пророк. Чтобы мы все умерли. Они против Бога, понимаешь? Антихристы. А пророк испуганно шарахается, усаживается обратно, пялится обречённо. И сердце у него щемит обеспокоенно. — Что же делать? — Переезжать надо. Вещи все собирайте, прятать вас будем. Божья защита слабее этих дьяволов, пророк. И тогда уж вся «Армия Спасения» настоящим переполохом заходится. На службе пророк объявляет, что на них охотятся. На всех верных прихожан, служащих Господу, охотятся. И убить их хотят, бесы безликие. А тогда Матушка в подвал жалует, быстро сообщая: — Поднимайся, уезжаем. Не то тут оставим, век из подвала не выберешься. Кристина плетётся, куда скажут. И делает, что говорят. У неё сил думать и переживать нет. Она на Лису, что на её кровати пластом так и лежит, смотрит опечаленно. Стыдливо. Хочет что сказать, да только слов не находит. Так и пялится испуганно, пока девчонка смотрит ей в глаза. Издевается. — Розы отцвели, смотри-ка, — шепчет Лиса с улыбкой растянутой, переводя взгляд на окно. Кристина всхлипывает от слёз, девчонку разглядывая. Ничего сказать не может. Сердце только из груди вырывается. Их усаживают в автобус, а Кристина, наконец, к маме усаживается. Та бледная, тихо плачущая от боли, в окно смотрит, глазами ищет виды природы красивые. У них разговор тяжёлый, а Захарова ревёт, хватаясь за её руку. — Мам, зачем ты так? Зачем? Тебе нужны лекарства, понимаешь? — Доча, мне не поможет. Не тешь себя мной, пожалуйста, мне немного осталось. А Кристина будто не понимает ничего. И раз за разом умоляет, просит, плачет. Жанна лишь головой качает, к себе её ближе притягивает, в макушку целует. И шепчет, что всё хорошо будет. Ольга видит эту картину, запоминая дорогу вместе с тем. И тоже слёзы катятся от горя. Их селят в доме, большом, просторном. Там комнат много, подвала нет. Лишь тишь да благодать кругом. И пророк, что тут же объявляет: — Опасность кругом. Мы осторожными быть должны, а потому нас добрые люди спрятали. А Оленька пялится в пустоту, понимая, что во дворе машины подъезжают. И не с охраной, а силовиками настоящими. Их в одну комнату, как и раньше, селят. Лиса молчит, ничего вовсе не говоря. А Оленька с Кристиной, что будто в воду опущена, говорить пытается. — Что за дом, интересно? — вслух выпытывает журналистка. — Пророка дом, — спокойно отвечает Елисавета, будто это очевидно. — С чего ты взяла это? — Портрет его в холле висит. Неспроста же, — хмыкает девчонка, а Оля кивает. Высматривает, будто что-то в ней поменялось. И думает, что сама внимания не обратила. Она к пророку идёт. Топает наверх, в окне охрану разглядывая. И когда видит испуганного мужчину, что мечется по комнате туда-сюда, вкрадчиво интересуется. — Пророк, я спросить хотела. Кто на нас охотится? Страшно. — Самому, Ольга, страшно. От нас Бог отвернулся, — Оленька впервые такой страх в его глазах видит. Мужчина мечется по комнате с безумными глазами, за предметы хватается, — Бог от нас отвернулся, понимаешь? Это я всё виноват. Из-за меня всё. — Охотится не Бог ведь. — Они узнали, что я праведность нарушил. Потому, наверное. — Что вы так себя измучили? Что случилось? — Ольга со всей искренней поддержкой к нему подсаживается, гладя по руке. — Люди нехорошие, которые зло сеят в мир, сейчас нас охраняют. А всё из-за меня, я искушению поддался. Жён моих украли. А для чего крадут ведь? Делать что-то нехорошее. Жёны — они ведь как душа мне, понимаешь, дитя? С ними беда, а больно мне. — И что же? И нас украдут? — Последнюю отдушину, коммуну мою заберут. От меня всё заберут, украдут. И я буду один по миру скитаться. Пророчества свои в пустоту говорить, а наедине с Богом каяться. — Коммуна ваша вам преданна будет. Они за вами пошли, и ближе никого нет, — по-доброму успокаивает девушка, сожалеюще смотря, — и украсть ни у кого не получится нас. — Спасибо, Оленька. Ты душа моя, — мужчина смотрит, вглядывается в наивное и до чёртиков обеспокоенное лицо, — единственная, кто ещё не счёл меня грешником, пожалуй. — Что вы, как грешником быть может тот, кто учит людей праведности? — и сама она от иронии про себя усмехается. А пророк лишь кивает, мягко улыбаясь. И вера его в завтрашний день лишь крепнет. — Ты благословлённая чудом, Ольга. *** Елисавета сидит, снова рассматривая окно. Колени к себе поджимает и подбородок укладывает на них. Пока вой и всхлипы не слышит. Кристина никогда не понимала, как можно делать себе больно. А сейчас стоит перед разбитым зеркалом, и осколком ладони разрезает. Чтобы руки отсохли к чертям собачим. Она плачет, сквозь пелену слёз пялится на руки, по которым кровь течёт. Пялится, и не понимает, что дальше делать. Елисавета к ванной обеспоенно бредёт. Дверь закрыта, и она стучится. — Ты что там делаешь, Кристина? А Кристина не слышит. Она раковину окровавленными руками бьёт. Девчонка слышит вой, дикий и страшный. И стучится снова, норовя выбить дверь. — Кристина! Открывай, — кричит испуганно. Она такие звуки, что из души чужой вырываются, слушать не может. Та уже на полу, когда в себя приходит. Валяется, кровью всё кругом измазывая. А потом на дрожащих руках ползёт к двери чёртовой, кое-как открывая. И попросту смотрит, так и валяясь в ногах Лисы. Та её обхватывает тут же руками. Тело тащит к стене, плакать начинает. Кристина вся в крови. Она дрожит, ревёт, пока руки все в крови и порезы от стекла саднят. А Елисавета лишь причитает: — Что ж ты, а? Болит ведь. Болеть будет. — Прости меня, прости, — так и валяясь в чужих ногах, цепляясь за подолы юбки, кровью пачкая, ноет девчонка, — господи, за что мне это всё? Елисавета улыбается. Наивно Кристину разглядывая. И рядом усаживается, к стене. А потом спокойно говорит: — Сказала же я тебе, уныние — грех большой. А таким, как ты, несвойственный вовсе. Твой порок — гнев, Кристина, — и печально Лиса губы поджимает. — Лиз, — тянет та на выдохе. И смотрит-смотрит на чужое лицо, в котором и доли злости нет, — ты хоть помнишь настоящее своё имя, а? Помнишь? Ты Лиза. Лизонька, — всхлипывает Захарова, притягивая её лицо к себе ближе, хватаясь за блузку, — Ты Лизонька. Вот, кто ты. Совсем не Лиса, лисы хитрые и злые. А ты добрая. — Я грешная, — вздыхает та сквозь слёзы, и шепчет почти, улыбаясь, — только не я, наверное. А тело моё. Оно будто не моей души, — и растерянно девчонка качает головой, — судьба у него такая, у тела моего. Грязь, да и только. — Нет, нет, — загнанно и быстро лепечет Кристина в припадке, — нет, только не говори так. Видишь, что я натворила? Уныние, говоришь? Нет, мне и уныния мало. Такие, как я, и жить не должны. — Брось, Кристина. Тело — храм, а моё — гробница. Наверное, ты правильно всё сделала, не знаю. — Что ты несёшь? — заходясь новыми слезами, кричит та в истерике, — Что ты несёшь, а? — Не поймёшь, пока так же, как я, не сгниёшь, — девчонка улыбается обречённо, гладя ту по окровавленной щеке, — Не поймёшь, потому что ты — проделки дьявола, а на мне он отыгрывается за людей всех. Это ноша моя — искупаться за других, наверное. — Я хочу сгнить ещё больше, Лизонька. Хочу сгнить, — Кристина касается её руки, обхватывая ладонь. Раны ноют, а она в глаза чужие смотрит, — Убей меня, пожалуйста. Убей. — Не могу убить. Не могу. Я тебя люблю, чтобы убивать. — Неправильная эта любовь, — хрипит та в слезах. И воет от того, как сердце рвёт, и как Лиза смотрит на неё. — Я знаю. Конечно, знаю. — Любовь, Лизонька, это когда поровну. Всего поровну. И Кристина из-под юбки крест припрятанный достаёт. Вываливает, тихо говоря: — Святыня — самая грешная в этом месте. А Лизонька смотрит. Смотрит на крест, что в засохшей крови. Смотрит и усмехается: — Кристина, ты хочешь убить себя так же, как меня. Но не выйдет. Я тебя люблю, а ты себя нет. — Зато, тебя люблю, — и она укладывает девчонке, сошедшей с ума, как и она сама, крест медный и массивный, в руку. Плачет и в глаза смотрит, — пожалуйста. Прошу. Сделай это, чтобы я тоже сгнила до конца. Я знаю, что и так гнилая, но хочу до конца. — Не сделаю, — та плачет тоже, а сквозь слёзы улыбается, — не смогу. Я не такая, как ты. — Пожалуйста, — еле-еле и на выдохе, — мне легче станет. Я в ад не хочу, я его хочу на земле себе устроить. И Лиса крест перехватывает, вхлипывая громко. В глаза голубые смотрит, а потом со злостью выдаёт: — Ад на земле ты мне устроила. Так, как ты, никто не сможет уже. И Лизонька подолы её юбки поднимает, к себе со всей дури притягивая.