Катастрофически

Где-то есть корабли

У священной земли

И солёные губы твои.

— Уезжаешь? — роняет блондинка, едва приоткрывая обветренные губы. Лина чувствует себя дворовой псиной. Её гладят, ей обворожительно улыбаются, с ней сюсюкаются, но её не понимают. И когда она в очередной раз в порыве эмоций решит проронить Изосимовой что-то вслед, Ангелина лишь снисходительно улыбнётся. Её тявканье, судя по всему, всерьёз не воспринимает. — Уезжаю, — кивает наконец питерская ведьма, обжигая чужую макушку своим даже чересчур горячим дыханием. Зато сама Изосимова ледяная до дрожи в кончиках пальцев и посиневших губ. Джебисашвили прекрасно понимает — у них не клеится и никогда не склеится. Даже если они являются деталями одного пазла, то стоят явно в разных его концах. Джебисашвили нагло врёт и кормит себя ложными надеждами, безэмоциональностью Ангелины закусывая. И вроде бы, получается даже сносно. И жить вроде можно. — Заедешь завтра? — зачем-то интересуется Лина, заглядывая в глаза напротив с явной, совсем не затаённой надеждой. — Поглядим, — конкретики женщина не прибавляет. Она не собирается облегчать чью-то участь. Даже свою собственную. Колдовка нежно целует её напоследок, а блондинка пересиливает желание сожрать солёные губы Изосимовой, с наслаждением смакуя каждый кусочек. Одинокая слезинка катится с щеки Ангелины на подбородок медиума. — Чего ноем-то? — Джебисашвили тут же всматривается в чужое лицо, привычно задерживаясь на манящей зелени глаз. Она искренне старается казаться беззаботной — знает, что так будет легче. Обеим. Лина не будет половой тряпкой себя чувствовать, а её соперница не будет думать, что Джебисашвили себе что-то нафантазировала. Изосимова не отвечает. Изосимова заливисто, совершенно по-колдовскому смеётся, нарочно запрокидывая голову. Чтобы Лина не увидела, что чёрствые, холодные и безэмоциональные питерские ведьмы тоже умеют плакать. — Доброй ночи, девонька, — слышится тягучим мягким шёпотом перед хлопком входной двери. — Хуевонька, — с раздражением летит в ответ, и Лина утыкается лицом в подушку. Чтобы Ангелина не поняла, что экспрессивные, яркие и эмоциональные грузинские медиумы тоже нуждаются в чьей-то любви.

Катастрофически тебя не хватает мне,

Жгу электричество, но не попадаю я.

***

К сбитому к хуям режиму добавляется ещё и сбитое напрочь дыхание, и Лина чувствует, что её будто уронили на спину с высоты этажа так десятого. Выбросили, как рыбу на берег. Рот открывался в попытке поймать холодный ноябрьский воздух, но этот самый воздух до лёгких будто бы не доходил. Приходилось проталкивать. Приходилось терпеть. Вдох-выдох. Пустота.

Воздух толчками и пульс на три счета-та-та.

Изосимова свои солёные губы нервно кусает, боязливо по сторонам оглядываясь, чтобы их не заметил никто. А Джебисашвили рядом с ней почему-то вообще ничего не боится. Во время съёмок они никак не контактируют, после съёмок преимущественно тоже, но этот день становится уникальным не только потому, что на землю падает первый полноценный снег, а не мокрое, липкое, в ту же секунду таявшее нечто. — Губу смотри не откуси, — прыснула вдруг медиум. Ядом прыснула, словно змея, забравшаяся под кожу. Только вот Лина, вопреки собственным самым искренним желаниям, змеёй никогда не станет. Когда блондинке больно — из неё колкости льются водопадом Анхель, и надменные усмешки одна за другой к лицу прилипают. — Не твою же, — справедливо замечает Изосимова, тут же подкуривая сигарету. Заменяет едкие фразы соперницы на менее едкий дым. От дыма её, по крайней мере, не тошнит. — Да я, может, и не против, — шепчет медиум, а внутри неё всё буквально кричит. — Кто ж меня ебанутую знает? Её ебанутую знает только Ангелина. И Ангелина сейчас верно воспринимает провокацию, на которую хочет повестись больше всего в жизни. Но не ведётся. Хочется сорваться. Но не срывается. — Мы не можем, — коротко, ёмко, ясно — по-другому Изосимова не умеет. И не хочет. — Да знаю я, блять! — женщине хочется выть, но получается только кричать. Люди оглядываются. Джебисашвили всегда самая громкая во всех компаниях. Всегда не говорит — кричит. Громко. Надрывно. Потому что Джебисашвили по-другому никто не слышит. Изосимова режет без ножа, бьёт по самому больному, но Лина, кажется, только этого и ждёт. Лина не жалуется — подставляет вторую щёку. Мазохистка грёбаная.

Бьёт в переносицу: я знаю всё знаю, но

Катастрофически тебя не хватает мне.

— Я тебя поняла, Ангелина Юрьевна, — нервно выпалит Лина, языком проходясь по сухим губам. К сожалению, по своим. И в тот вечер Джебисашвили действительно понимает очень многое. Например, то, что у них обречённые отношения эмоциональной инвалидки и конченной истерички, а не величественный союз двух львов. А ещё Лине снится море, только не привычно-бирюзовое, а непривычно-болотное. С какими-то странными янтарными крапинками. Лине снится, что она хочет зайти в него по колено, чтобы потрогать воду. Но дна нет. И она тонет.

Катастрофически тебя не хватает.

***

Где-то есть корабли

У священной земли

И горячие губы твои.

Жизнь, в понимании Лины, — постоянная смена людей, чувств и локаций. Только вот в последнее время не меняется ни одно, ни другое, ни третье. Рутина засасывает, потрошит и не отпускает. Не отпускает и привычка жить от сообщения до сообщения, потому что звонки госпожа Изосимова не любит. Заставляет замирать в предвкушении и ожидании. И Джебисашвили ждёт, как самая верная собачонка, и в один из вечеров дожидается. «Ты какое вино любишь?»

«Вот это ты из ебеней начала… Приезжай уже, Гель».

И Геля приезжает ровно через сорок три минуты. И Лине стыдно от того, что она эти минуты считала. Будто ей больше всех надо. Осекается. Надо и вправду ей. — Скучала хоть? — спрашивает блондинка, стаскивая с чужих плеч соболиную шубу. Джебисашвили такое издевательство над животными не одобряет и считает абсолютно неуместным в двадцать первом веке. К слову, многое в Ангелине не одобряет тоже и считает, что та спокойно могла бы родиться лет на семьсот раньше, чтобы на своём старославянском спокойно болтать, не ловя на себе недоумённые взгляды. Заговоры ещё эти, будь они неладны. А ещё Лина привязывает себя к Изосимовой намертво, видимо, рассчитывая на то, что они таким образом станут подобием единого целого. Не становятся.

Мы срослись плавниками,

Мы срослись плавниками.

— Скорее, ждала, пока ты соскучишься, — ухмыляется колдовка, горячими губами утыкаясь ей в щёку. И поцелуй — не поцелуй. Клевок. Мимо. Опять всё не так, как блондинка себе надумала. Снова не по её сценарию. А Лина в душе та ещё актриса, и ей душераздирающую драму отыграть — раз плюнуть. Только вот Изосимова ахуеть, какой гениальный режиссёр, и отыгрывать даже не приходится. Драма как-то находит её сама. Красное вино разливается по бокалам. Грузинское полусладкое. И это, пожалуй, единственный момент, в котором Лина не сомневается, в котором Ангелина предсказуема. В темноволосой голове бесы́ сидят, периодически какие-то нейронные связи между собой переплетая. — У бесо́в вкус на вина замечательный, — надломленно, но всё же улыбается Джебисашвили, делая небольшой глоток. Питерская ведьма в ответ только ухмыляется, думает с секунду, прикидывая, как бы побольнее задеть, а затем выдаёт: — На женщин тоже недурной.

Камикадзе выползают на отмель,

Чтобы влёт задохнуться.

Как всегда ёмко. Как всегда наповал. Как всегда в цель. Прицел Изосимовой не сбивался никогда. И Лина от комплиментов, конечно же, плавилась, хитрую улыбку на тонкие губы натягивая. С горем пополам опустошают половину бутылки, и кажется, с каждым глотком недавний разговор забывается. А Джебисашвили, не отрываясь, смотрит в чужие зелёные глаза, которые теперь кажутся кошачьими не только из-за формы привычных стрелок. — Иди ко мне, — низким бархатным полушёпотом выдаёт Ангелина, сгибая средний и безымянный палец. Подзывает. Лина её тут же нахуй шлёт. Конечно же, мысленно. А физическое тело в момент прижимается к телу Изосимовой. И даже под действием алкоголя блондинке такое положение вещей кажется чертовски неправильным. И от решения ломает кости изнутри. Ломает сознание. Злится, но совладать с собой не может. Джебисашвили вообще на соблазны падкая, особенно, когда зеленоглазый соблазн родом из холодного Санкт-Петербурга. Сдерживаться больше не получается. Обветренные губы Лины тут же впиваются в губы Изосимовой. Всегда тёплые, привычно мягкие и сейчас не солёные, а терпкие, чуть сладковатые из-за выпитого вина. Ангелина тут же вперёд подаётся, а татуированные руки её в стену вжимают. Снова всё неправильно. Но обеим плевать.

Чтоб недолго по краю

у-ми-ра-ю.

Языки сплетаются, а Лина тут же вспыхивает. И в глубине души таится малюсенькая надежда на то, что она своим пламенем ледяную Изосимову отогреет. С этой же надеждой ткань кофты поднимает, горячими ладонями по чужим рёбрам проходясь. Ангелина что-то неразборчивое ей в губы выдыхает и ладонями к ткани чужих домашних шорт жмётся, но Джебисашвили её ладонь мягко перехватывает, поднимает и ей за спину заводит. Ну уж нет. Не сегодня. Сегодня они играют по её правилам. — Богохульство, — цокает Изосимова, рассматривая набитого на руке Иисуса. Блондинка в это время уже кончиком языка по её шее проводит, к ключицам медленно спускаясь. — Блять, ну ты нашла момент! — Лина шипит недовольно-наигранно, вновь уже припухшие губы целует, пальцами ширинку джинс расстёгивая. Изосимова улавливает момент, смеётся, но целовать в ответ не прекращает. Медиум с лисьей ухмылкой на губах чужие джинсы всё-таки спускает, мнётся немного, теряется, а потом всё же отодвигает в сторону мешающуюся ткань, пальцы медленно погружая и толчки аккуратные делая. Даёт к новым ощущениям привыкнуть. — Помни, — едва разборчиво выдаёт Изосимова в перерыве между собственными тихими стонами. — Что мы друг друга всё ещё не любим. Лина её движения моментально зеркалит, тоже глаза медленно прикрывая. Тоже зелёные. — Значит, и не разлюбим, — медиум сгибает пальцы внутри. А Изосимова тут же мелкой-мелкой дрожью покрывается и изо всех сил вжимается в её талию. Казалось бы, победа. Только снова не Линина. Не её. Одевается женщина медленно, будто бы намереваясь что-то сказать, но несказанные слова, судя по всему, в Ангелине гниют, не выходя наружу. Питерская колдовка смотрит на Джебисашвили пару секунд, а потом берёт телефон со стола. — Статью про богохульство ищешь? — усмехнулась Лина, острожно обнимая её сзади. Изосимова прикусила губу. То ли засмеяться хочет навзрыд, то ли зарыдать. Ебанутую Изосимову, в отличие от ебанутой Джебисашвили, не знает никто. — Такси вызываю, — как всегда — сначала надломила, а потом доломала к хуям. Довела начатое до логического конца. Блондинка наполняет бокал до краёв и осушает практически залпом. Ложится спать только часа через два, решив перед этим напомнить о себе в сообщениях.

«Не целую, Изосимова. Плохой тебе ночи».

Катастрофически тебя не хватает мне.

***

Катастрофически тебя не хватает мне,

Жгу электричество, но не попадаю я.

Лина морально сломалась, сдохла, а потом разложилась на атомы, судя по всему, не в силах сложиться обратно. Взгляд невольно цеплялся за каждую влюблённую парочку на улице, за постер каждого сопливого фильма в кинотеатре, за каждый ванильный романчик, мирно покоящийся на витрине книжного магазинчика. А мозг изнутри выедали три коротких слова, тут же встававших комом поперёк горла. Не про них. Обида на Изосимову душит, сдавливает и, кажется, хочет засесть камнем в груди надолго, но заседает лишь до первого сообщения от северной колдуньи. «Мне дурно очень».

«Я еду».

Воздух толчками и пульс на три счета-та-та.

Бьёт в переносицу: я знаю всё, знаю, но

Катастрофически тебя не хватает мне.

Дверь Изосимова открывает не сразу, впрочем, в любом случае блондинка бы нашла выход из ситуации, но задача облегчается сама собой. — Не думала, что ты приедешь, — честно признаётся брюнетка, оглядывая коллегу по мистическому телепроекту. А Джебисашвили в ответ хочет возразить, что не приехать она не могла, но оценив плачевное состояние ведьмы, решает, что ещё и рвоту от ванильных соплей она не выдержит. И так хуёво. — Я вино принесла! — Лина всё ещё переминается с одной ноги на другую в просторном коридоре, но уже решает разрядить обстановку. — Грузинское полусладкое. В ответ слышит привычный ей смех, который по началу пугал, но сейчас только завораживал. И слушала бы вечно, приплясывая глупо в такт. Какие-то танцы на костях получаются. Притом — на собственных. И вкусы, судя по всему, специфичны, потому что Лина такое любит, только вот любить даётся ужасно больно. — Эффект собаки Павлова на мне проверяешь? — Ангелина осторожно вешает её куртку на крючок и медленно идёт в сторону спальни. — Я-то помню, чем предыдущее закончилось. — Изосимова, блять! — блондинка вяло плетётся за ней следом. — Ты своим сарказмом нихуя не уместным в могилу меня сведёшь! Женщина улыбается одними уголками губ и падает на нерасправленную кровать, тут же отворачиваясь в сторону балкона. — Так ты потом обратно воскреснешь! Или как ты там, голубка моя, говоришь? Душа переселится? — даже сквозь саркастический тон понятно, что голос сейчас звучит ниже, чем обычно. Говорить больно. А Лине больно на неё смотреть. Только вот Ангелина всё равно говорит, а Джебисашвили — всё равно смотрит. В Изосимову тут же летит подушка. — Прибью! — сквозь зубы шипит Джебисашвили, но потом всё же смеётся. Рассматривает женщину, лицо которой бледнее, чем обычно, а в каждом движении действительно читается какая-то слабость. Блондинка тут же делает вполне логичный вывод о том, что о своём состоянии Ангелина ей не врала. Лина садится на край по-прежнему нерасправленной кровати, смотрит вкрадчиво и кивает понимающе. — Разукрашенная моя, — Изосимова ногтём задевает того самого Иисуса и ведёт выше. — Хуёво, да? — медиум осторожно кладёт ладонь на чужой лоб, но к счастью, особой разницы температур не чувствует. — Катастрофически, — выдаёт в ответ Изосимова, осторожно вкладывая свою ладонь в её. Будто бы боясь, что Лина вдруг решит оттолкнуть. Но Лина не оттолкнёт никогда, и от этого свалившегося вдруг осознания Джебисашвили самой становится не очень хорошо. — Выгребем, — уверенно заявляет медиум, стаскивает с кровати покрывало и пододвигается ближе. Касается обветренными губами темноволосой макушки, баюкает, шепчет что-то настолько нежное, что самой хочется себе язык откусить. Знает, что утром Ангелина попросит её уехать, а потом забудет про её существование ещё на несколько дней. Знает, что после даже не попросит прощения. Знает, что сама её простит и примет с распростёртыми объятиями. Понимает, что всегда будет нуждаться в Изосимовой в сто раз больше, чем Ангелина в ней. А Джебисашвили всё равно готова постоянно где-то рядом тереться и татуированную руку помощи «невзначай» протягивать, когда колдовке это нужно. Ангелина ей необходима. Очень. Катастрофически.

Катастрофически тебя не хватает.