Новенький, поцелованный солнцем

Старым этот вокзал называется из-за своей нелюдимости. Почему на вид вполне рабочее место стало таковым — было неизвестно, но для встреч оно подходило, в том числе для сегодняшней. Погода была ветреная, наверное, первый такой день за долгий промежуток времени. Кончики пальцев, продуваясь, мёрзли, но Хенджину было все равно. В какую сторону ни посмотри — откуда угодно может прибежать Феликс. Феликс, который ответил взаимностью. Поглядывая на время, Джин мельком замечал в отсвечивающем экране свое отражение. Его нос и щеки горели, но он не мог понять, из-за холода или смущения. Как вытащить из себя хоть слово, когда знаешь, что любим? Хотя бы хватило сил на то, чтобы привести себя в порядок! Отведя взгляд от заветных трех часов дня, Хенджин обернулся, по чистой случайности туда, где виднелся знакомый силуэт, приближающийся с каждой секундой. Это был Феликс. Он улыбался во весь тридцать один зуб, от ветра и его потока, вызываемого очень быстрым бегом, развевались светлые волосы, попадая в яркие, горящие любовью глаза. Крупная кофта, казалось, вот-вот упала бы, не раздвинь Ликс руки для объятий. Глаза Хенджина расширились в удивлении, он не успел ничего предпринять, как в него влетел герой кучи набросков, что он вчера усердно разглаживал. Они прокрутились в воздухе, едва не упав. Со стороны это выглядело, как завершение танца или выступление на льду. Словно герои фильмов, они смотрели друг другу в глаза, не отрываясь, обменивались фразами, даже не раскрывая рта. Хенджин снял аккуратные ручонки пока еще друга со своей талии, покрыл их поцелуями, как однажды то же самое делал и Феликс. Темноволосый смотрел на возлюбленного снизу вверх, перевел взгляд с родинки под глазом на пухлые губы, после, не контролируя себя, впился в них же своими. Сейчас Ликс не был смущающимся школьником, он был уверен в взаимности, владел чужим языком, как своим собственным. Этот поцелуй был глубоким, долгим, заветным. Они не отрывались друг от друга по меньшей мере минуту. Старый темный вокзал приобрел краски, засиял всеми цветами радуги, на чей конец каждый из них бы пошел ради второго.       — Почему из нас двоих проявляешь инициативу именно ты? — Хенджин провел большими пальцами по веснушкам Феликса, тот зажмурился, пожалев, что прервал это прекрасное мгновение, только их мгновение.       — Не я написал тебе те три цифры. — Он вернул руки на талию, прижался сильнее, слушая сердцебиение возлюбленного.       — Ты бы написал все десять букв, а не церемонился.       — Ты мне льстишь. — Феликс отлип от Хенджина, развернулся, наслаждаясь чистым воздухом места, где так давно не бывало никого, кроме них. — И все же, все так быстро произошло. Хенджин сверлил взглядом его спину, стало холодно, от того, что они сейчас не касаются друг друга, не стоят, обнимаясь. «Пора и мне сделать что-то», — он подошел сзади и обвил руками шею Феликса. Все было идеально. Разве можно представить, что днями ранее один из них сидел в грязи, пытаясь изобразить второго на бумаге.       — Зачем писать, если можно сказать? — Он продолжил мысль. — Я тебя люблю, Джинни! На светлую футболку Феликса упала капля. Хенджин снова плакал. Кажется, столько слез не было пролито и за всю его жизнь. Он услышал те слова, что не слышал даже в любящей, откуда ни посмотри, семье; думал, любовь выражается поступками, но эти слова пробили сердце насквозь. Неужели все это время Хенджин был мазохистом? Куда делся тот, что годами сидел в школе один, не сближаясь ни с кем? Человек, сам не получавший любви несколько лет, научил ей другого.       — Спасибо тебе за все, Ликс. За жизненный урок, за подаренную мне любовь, за твое появление в моей жизни. Ты открыл мне глаза на многое. — Он сказал то, что висело на языке долгое время. — Я люблю тебя. Теперь ревели оба.       — Знаешь, как я был расстроен из-за перевода в другую школу, и, Боже, как я счастлив сейчас! — Феликс пробежался по пыльной траве. — Уму не постижимо. Было решено провести день вместе, посвятить его своим чувствам, что раскрылись с новой силой. Они взяли друг друга за руки и пешим шагом пошли в сторону города.       — Кстати, мы с тобой не станем братьями. — Феликс посчитал момент подходящим.       — Что? Почему? — Он сжал его руку еще сильнее.       — Как оказалось, тетя — неплохая женщина, скорее всего, меня доверят ей. — Ликс улыбнулся, передавая настрой Хенджину, расслабленный настрой. — Это к лучшему, Джинни. Как ты представляешь отношения двух братьев, пусть и не родных? В скором времени я перееду ближе к тебе, все будет, как раньше, но лучше. Намного лучше.       — О-отношения? — Он вскочил на месте.       — Если ты еще не понял, мы уже вместе. Феликс пожал руку Хенджина, словно после заключения договора. Теперь они вместе. Все невзгоды будут пройдены под трепещущем статусом пары. Поцелуи перестанут быть превышением дружеских полномочий, комплименты не продолжат быть чем-то подозрительным и странным. А что скажут другие? Кажется, Банчан все знает, а значит, знают и остальные. В начале года Хенджин был уверен: женщины — вот те прекрасные существа, для одной из которых найдется место в сердце; в то время он бы не понял переживания Чана так, как понимает сейчас. Феликс не женщина, и отныне Хенджин не находит в этом ничего зазорного, не считает эту тему той, что можно пропустить мимо ушей, сделав вид, что его здесь нет. Каковы переживания Ликса на этот счет? Он вряд ли осмелится спросить, может только догадываться, строить теории. Быть может, Хенджин для него не первый? Откуда взялись эти навыки в поцелуях? Страшно представить. Не на помидорах же он практиковался. Между тем, они вышли на людную территорию, расцепили руки. Для других они выглядят парой друзей, да, они «пара», но второе слово перестало быть актуальным. А что на это скажет мама? Уже вечерело, загорелись неоном вывески, улица, переполненная детьми, обрела людей и других возрастных категорий. Все потихоньку возвращались с работы и учебы. Теперь и этим двоим стоит об этом задуматься. Но как готовиться к школе рядом с человеком, которого любишь? А как сидеть за одной партой, делая вид, что слушаешь учителя? Оба знали: этот период когда-нибудь пройдет, в голове прояснится, появится какая-никакая, но серьезность. Феликс оторвался, оказался впереди, шагал, переступая плитки через одну. То, что это своеобразная игра, поймут только его ровесники, а может, всё-таки, кто-то помладше. Хенджин нагнал его, продолжил любоваться. Лишь любящий однажды человек увидит в этом взгляде нечто большее.       — Что будем делать дальше, Ликси?       — Закончим школу. Желательно, с неплохими оценками и с ку-учей знаний! — Оба понимали трезвость этих мыслей, перед глазами возникал образ Банчана. В каком-то смысле, он стал их кумиром. — Что будет потом, даже не знаю. У тебя какие планы?       — Пойду на вышку, получу образование, буду работать. — Хенджин представил будни его взрослого, поморщившись. Не так он представлял свою будущую жизнь, но иметь деньги хотелось больше. — Ты?       — Я поддержу тебя в каждом твоем начинании, Хенджин, знай это. Но увы, наши пути разойдутся почти сразу. — Феликс грустно посмотрел под ноги, перестав прыгать по плиткам, затем поднял взгляд выше. — Мой путь – творчество, мне не нужно никакое высшее образование. Даже не пытайся меня образумить.       — И не собирался. — Вообще-то, это входило в его планы. — Раз уж ты позволяешь мне заниматься нелюбимым делом, и я позволю тебе заниматься любимым. Ты заслужил это, Ликс.       — Я люблю тебя, Хенджин. — Он сказал это вслед к уходящему к одному из ларьков парню, тот не услышал. Хенджин вернулся обратно с двумя рожками мороженого, спрос на который из-за погоды заметно упал. Они продолжали идти молча. Феликс и творчество. А ведь Хенджин так и не прочел ни одного стихотворения его авторства. В глубине души он понимал: их содержимым явно не были светлые чувства, только грусть, апатия, оттого Феликс и не стремился показывать их каждому встречному. Это сокровенное, и этим нечто прекрасное. Стихи, написанные под влиянием печали, всегда отличались от остальных. Сильные в своей ужасности по мнению их обладателей чувства толкают на важные поступки, иногда даже мотивируют на те свершения, что человек не сделал бы в другой ситуации. Удивительно. Отец Феликса гордился бы им, ведь сын выбрал свободу, как однажды он сделал это в его возрасте и остался счастлив до дня самой смерти. «А точно ли Банчан говорил не про Феликса?» — откусив часть мороженого, задумался Хенджин. Феликс не был человеком, что "дурачится" и живет этим. Это обнадеживало.       — Знаешь, что я принес? — Хенджин нащупал в тканевой сумке знакомую вещь. — Та-да! — Это был его старый полароид. — Я докупил картриджей. Надеюсь, отныне совместные фото будут красоваться не только на моей стене.       — Хочешь прямо здесь?       — Давай отойдем. Они ушли за магазины, развлечения, подальше от людей. Это будут их главные фото. Фото, сделанные в отношениях. Таковыми их оба и запомнят. Феликс и Хенджин встали щека к щеке, направили на себя объектив. Щелк. Прямо в момент съемки Феликс поцеловал второго в родинку под глазом. Камера запечатлила удивленное лицо ее обладателя. «Теперь это моя любимая фотка.» Чуть позже, по приезде домой, Хенджин спрячет памятный снимок в свое секретное место. Не исключено, возможно, мама найдет его среди прочего хлама. Но она обязательно примет их. Обязательно. Конец.