Спаси меня, Поттер! Спаси меня, Грейнджер!

      Поттер явно решил, что лучше всего избегать их. Когда Драко и Гермиона вернулись в гостиную, тот резко вскочил с дивана, откинув в сторону книгу, и скрылся в своей спальне, а через мгновение в наступившей тишине раздался отчётливый звук запираемого заклинанием замка. — Хоуп всё сломал, — пробормотала Гермиона, потерянно глядя на закрытую дверь. — Ты действительно так думаешь? — хмуро поинтересовался Драко. — Или просто пытаешься внушить себе, что последние несколько месяцев всё было замечательно? — Гарри по крайней мере не ненавидел меня и себя. И мы были счастливы, — Гермиона закусила губу, сдерживая рвущиеся из тощей груди всхлипы. — Счастливы? — Драко горько рассмеялся, закинув голову. — Гермиона, он изменял тебе! Прошу тебя, хватит! Война закончилась, и теперь ты можешь подумать о себе и своих чувствах. Никто не осудит тебя, не упрекнёт в предательстве Поттера, не посчитает слабой и эгоистичной. — Мы с Гарри договаривались совсем о другом, — тихо, едва слышно, пробормотала Гермиона. — Я обещала, что никогда не посягну на его свободу. — Гермиона, послушай меня, — Драко встал перед ней и обхватил её лицо руками, не позволяя опустить голову и отвести взгляд. — Гарри болен! То, что он поставил тебе такое условие — дикость, недопустимая и мерзкая. Разумеется, проблема не в самом Поттере — уверен, именно он, без того чёртового мозгоправа, никогда не позволил бы себе такого отношения к тебе. Хоуп сломал то, что построили в мозгу Поттера, и это первый шаг к нашему всеобщему исцелению. Твоя задача сейчас думать о себе и своём лечении. Ну же! Я очень прошу тебя, не замыкайся и не отвергай помощь Хоупа. Я понимаю, это всё сложно и больно, и порой кажется, что легче умереть, чем исправить то, что натворила с нами война. Поверь, мне это очень знакомо, — Гермиона вздрогнула. Драко прекрасно знал, что именно она вспомнила при этих словах. — Но ты… вы… вы с Поттером дали мне… надежду. Слабую, почти неощутимую, но надежду. Вы спасли меня там, на Астрономической башне, но теперь очередь спасать вас. Хоуп предупредил, что потребуется время, что привести нас всех в норму. Подумай только, как будет хорошо и чудесно, когда мы втроём станем нормальными. — Ты уйдёшь, — Гермиона поджала губы. — Что? — Ты уйдёшь. Я чувствую это. Пока мы сломаны, мы нуждаемся друг в друге — все трое. Но как только болезнь исчезнет, ты поймёшь, что я всего лишь грязнокровка, а Гарри — твой школьный враг, который когда-то отверг твою дружбу. Ты говоришь, что я имею право теперь думать о себе. Так вот тебе мой эгоизм во всём его уродстве: я не хочу лечиться, не хочу становиться нормальной, ведь тогда я стану не нужной. Знаешь, почему я терплю измены? Так я чувствую, что спасаю Гарри. Я позволяю ему делать всё, что ему заблагорассудится, лишь бы чувствовать, что я, именно я помогаю, даю всё самое лучшее, что я нужна! — Так нельзя, Гермиона…       Драко не знал, как реагировать на признание Гермионы. Это было… обидно. И её уверенность, что он бросит её и Поттера, и её нежелание их исцеления. И мерзкое ощущение, что он всего лишь глупый питомец, за которым надо постоянно ухаживать и следить, чтобы он не натворил глупостей, и только этим он ценен: живая игрушка без собственных чувств и потребностей. Но в то же время слабая радость, что Гермиона наконец-то начала открываться и говорить то, что её терзает, всё ещё удерживала его на месте и сковывала поднимающуюся злость. Нужно было быть осторожным и предупредительным. Нельзя было спугнуть Гермиону вспышкой обиды и дать ей повод ещё сильнее замкнуться в своих иллюзиях. Любой ценой. Про себя Драко не думал, хотя это и противоречило его эгоистичной натуре. Зелье мадам Помфри прекрасно справлялось с симптомами его состояния, и он пользовался этим, хотя в глубине души прекрасно осозновал, что стоит пропустить хотя бы один приём, и его сознание смоет сель его настоящих эмоций, вырвавшихся из оков лечебного снадобья. А Гермиона, так долго притворяющаяся, что всё хорошо, должна была наконец снять эту маску и обнажить свои истинные мысли и эмоции. Иначе никто их них никогда не выберется из этого омута. — Прости, — Гермиона снова плакала, и Драко уже привычным жестом стёр подушечками пальцев слёзы с её впалых щёк. — Я понимаю, что это отвратительно, но иначе у меня не получается… — Не извиняйся, — покачал головой Драко. — Ты слишком долго всех спасала и всё контролировала. Ты не станешь менее нужной, когда мы исцелимся, обещаю тебе. Я никуда не уйду, а если это и произойдёт, то только если ты сама этого захочешь. Пойдём спать. Нам всем нужно отдохнуть и привести мысли в порядок. — Ты останешься? — Гермиона вытерла слёзы с лица и с надеждой посмотрела на него. Стоя близко, почти вплотную, Драко мог слышать, как учащённо бьётся её сердце. — Останусь. ***       Полетели тяжёлые недели. Их сеансы с доктором Хоупом теперь были направлены на восстановление Поттера, так как и Драко, и Гермиона решили, что это первостепенная задача. Сами они ограничивались короткими беседами с Хоупом, в которых описывали своё состояние за текущую неделю, а так же отчитывались о количестве выкуренных сигарет, выпитого алкоголя и пропущенных занятий.       Хоуп предлагал им присутствовать на сеансах Поттера, но Гермиона в панике сбегала, стоило только завести разговор об этом, а Драко разрывался между ней и Поттером, не зная, кому в эту минуту он нужнее. Гермионе, которая убегала и пряталась в каком-нибудь заброшенном коридоре и долго рыдала, или Поттеру, который болезненно переносил вторжение в своей искалеченный разум и после каждого сеанса выходил бледный и трясущийся, будто после сильного приступа. Он теперь часто плакал, а на занятиях садился за последнюю парту в одиночестве и ни разу за всё время не подал голоса. Однажды профессор Баес коснулась темы Патронуса. — Думаю, все вы знаете, что такое Патронус, а некоторые из вас даже вызывали своего защитника. Мистер Поттер, я наслышана о ваших успехах. Может, продемонстрируете? — профессор широко улыбнулась. — Нет, — сухо ответил Поттер, даже не поднимая головы.       Лицо профессора Баес вытянулось от удивления. — Но почему? — растерянно выдавила она. — Вы же… — Не хочу, — перебил Поттер, сжимая пальцы в кулаки. — Я настаиваю, мистер Поттер, — Баес недовольно поджала губы. Ей явно надоела вседозволенность, которой пользовался Поттер. — Как профессор, я требую выполнять мои указания. — Да пошли вы! — злобно выплюнул Поттер, вскидывая голову. — Отстаньте от него, — встряла Гермиона. Драко настороженно переводил взгляд с профессора на Поттера и обратно. Ученики притихли и с интересом наблюдали за происходящим. — Директор МакГонагалл позволила Гарри не использовать заклинания, если ему этого не хочется. — Что значит «не хочется»? — рявкнула Баес, стукнув ладонью по столу. — Я здесь профессор, а вы всего лишь ученики. И если я сказала продемонстрировать навыки, значит, вы должны беспрекословно мне подчиняться. Я подниму вопрос о вашем поведении на сегодняшнем педагогическом совете. — Удачи, — Гарри забросил учебник, который так и не открыл, в сумку и покинул кабинет, напоследок не забыв хлопнуть дверью.       Чтобы не происходило несколькими часами позже на собрании, больше профессор Баес не приставала к Поттеру. Она демонстративно игнорировала его, всем своим видом показывая, что он оскорбил её до глубины души. Драко пытался поговорить с Поттером про случившееся, но тот отмалчивался, и Драко вскоре сдался.       Их отношения были практически невыносимыми: если они и собирались втроём, то пребывали в угнетающем молчании, молча уничтожая запасы алкоголя и сигарет, не думая о том, как будут справляться с обрушившейся реальностью, когда эти допинги закончатся. МакГонагалл закрыла школу для них, и даже в Хогсмид их не отпускали. И директриса, и Помфри с Хоупом объясняли это заботой, но Поттер приходил в ярость, Гермиона опять плакала, наконец позволяя себе проявление эмоций, а Драко замыкался в себе, чувствуя, как его тюрьма с каждым днём становится всё угрюмее и невыносимее.       Незаметно наступило Рождество. По решению директрисы в этом году все ученики должны были покинуть школу, и только Драко, которому было запрещено покидать школу, было позволено остаться. А вместе с ним и Поттеру с Гермионой, с которыми доктор Хоуп хотел плотно поработать.       Проснувшись в Рождественское утро, Драко заметил на столе несколько свёртков в подарочной упаковке. Он уже несколько недель жил в апартаментах, отведённых Золотому трио, но до сих пор не мог привыкнуть к новой обстановке. Каждый раз, просыпаясь ночью от очередного кошмара, он первые секунды ощущал себя в холодном и тёмном подземелье, где уже больше никогда не будут звучать голоса его друзей. Блейз скрывался в Италии, и даже поддерживать переписку с Драко не имел права. Его ссылка не подразумевала амнистии, и теперь на встречу с другом Драко мог рассчитывать лишь через несколько лет, когда его собственное наказание перейдёт в иную, облегчённую, фазу. Пэнси вместе с родителями отбывала наказание в Азкабане. У неё не было метки, зато несколько очевидцев утверждали, что она участвовали в уничтожении целой деревни магглов, где жестоко расправилась со всеми детьми, что там жили. Были ли доказательства и бесстрастные свидетели? Разумеется, нет. Мог ли кто-то спасти глупую, но безобидную Пэнси? Конечно же нет. Теперь-то Драко понимал, что даже Поттер и Гермиона не сумели бы вытащить однокурсницу. Теодор бежал вместе с отцом, и Драко не представлял, где тот мог скрываться. Крэбб погиб в Адском пламени, а Гойл сидел под домашним арестом, но и тот должен был смениться заключением. Почему его дело так сильно затягивали, никто не знал, но Драко был уверен, что это ещё один способ показать своё превосходство над побеждёнными. И плевать, что победители отыгрывались на детях, среди которых никто не был причастен к преступлениям их родителей. Кроме самого Драко, разумеется. Сёстры Гринграсс вместе с родители уехали во Францию, но считать, что им повезло, нельзя. Всё их имущество отняли, кроме небольшого особняка на юге страны, палочки отобрали, и теперь некогда богатейшее семейство прозябало в нищете. Поговаривают, Астория и Дафна теперь работают официантками в маггловской забегаловке, а их мать устроилась приходящей домработницей к какой-то писательнице, тоже маггле: про судьбу потенциальной невесты и её семейства Драко любезно сообщил один из авроров во время очередного избиения. И Драко был уверен, что в словах того урода не было ни слова лжи. Милисента же… О ней ничего не было известно, кроме того, что через неделю после Финальной битвы её арестовали вместе с родителями. Несколько человек с других курсов, чьи родители были обвинены в пособничестве Тёмному лорду также не вернулись в Хогвартс, а те, кто избежал этой участи, вели себя тише воды, не осмеливаясь более высказывать своё мнение в открытую. Каждый слизеринец теперь знал, что он ходит по краю, независимо от возраста и причастности к делам Пожирателей.       Драко медленно подошёл к свёрткам. Глаза жадно искали записку со знакомым с детства почерком, но от мамы ничего не было. Похоже, легче ей так и не стало. Драко взял самый маленький подарок, который оказался от директрисы. Внутри оказались часы: не такие роскошные и дорогие, как те, что были у его отца, но в его положении рассчитывать на что-то большее не стоило. На циферблате, помимо привычных стрелок, было ещё две: на них мелким шрифтом были выгравированы имена Гермионы и Поттера. Стрелки указывали на цифру шесть, возле который было написано «в безопасности». Драко слабо улыбнулся. Нужно было после поблагодарить лично директрису за подарок. От Невилла и Дина он получил книгу. Неожиданный и от того ещё более приятный подарок. Драко ощутил укол стыда: сам-то он не мог позволить сделать подарок хотя бы одному человеку. Последними были два свёртка от Поттера и Гермионы: объёмные и мягкие. В том, что поменьше и только от Гермионы, лежал зелёный вязаный свитер. На миг неприятная ассоциация чуть не заставила Драко отбросить от себя свитер, но он смог подавить этот порыв. Свитер был из мягкой и очень приятной шерсти. Его явно связали вручную, и Драко почти моментально заметил, что на боку рисунок сбился, а сам свитер был довольно бесформенным. Гермиона явно не владела идеально спицами, но от того её подарок казался более дорогим и чудесным. Свитер оказался большим, но этого не имело значения. Гермиона связала для него свитер. Гермиона. Для него. Дрожащими пальцами Драко разорвал бумагу на втором свёртке и замер. Внутри свёртка оказалась одежда. Несколько чёрных рубашек — как он любил! — из дорогой ткани, к которой он привык с детства. Развернув одну, Драко тотчас же понял, что Поттер и Гермиона идеально подобрали размер. Отложив рубашки в сторону, Драко взял в руки чёрную плотную ткань и поднял перед собой. Что-то болезненно сжало грудь, а голос Реддла ехидно засмеялся, пропев что-то про содержанок и проституток. Это был костюм. Точно такой же, как тот, в котором он чуть не покончил с собой в начале октября. Те же незаметные швы, плотная материя, приятная телу, идеально чёрный цвет, на фоне которого его лицо всегда казалось ещё бледнее, чем оно было. И костюм явно был сшит на заказ, как и тот, испорченный Гермионой. Покачав головой, Драко сжал зубы и начал складывать одежду, аккуратно и медленно, чтобы не осталось ни одной складочки. После завернул одежду обратно в бумагу и вышел из спальни.       Поттер и Гермиона сидели на диване, забившись каждый в свой угол. Гермиона вскинула голову и удивлённо приподняла брови, когда Драко молча подошёл к ней и положил свёрток ей на колени. — Что случилось? — она растерянно посмотрела на него. — Мне не нужны подачки, — сквозь зубы процедил Драко. — Это подарок, — глухо произнёс Поттер, не двигаясь и даже не глядя на них. — Я не приму ему. Мне нечем ответить. — Драко, ты и не должен, — Гермиона отложила свёрток на сидение и встала.       Драко инстинктивно отшатнулся, когда она подняла руки. Гермиона вздрогнула, на миг замерла, а после продолжила движение: положила ладони ему на грудь и поднялась на цыпочки, чтобы легче было смотреть Драко в глаза. — Пожалуйста, не обижайся. И не воспринимай это так… негативно. Это подарок. И он не обязывает тебя дарить нам что-то в ответ, пойми! К тому же, я тогда испортила твой последний костюм… — С чего ты взяла, что он последний? — получилось слишком грубо. Драко запоздало вспомнил, что накануне, устав от сеанса с Хоупом, забыл принять лекарство. Хреново. Очень хреново. — Я не слепая, — тихо пробормотала Гермиона. — Ты делаешь ей больно, — тихо проговорил Поттер, сжимая голову руками.       Последняя встреча с Хоупом оказалась особенно болезненной. Метки, поставленные горе-врачом были почти уничтожены, но теперь сознание Поттера яростно сопротивлялось каждому вмешательству, и доктор Хоуп после каждой встрече недовольно качал головой, пока Поттер не видел, и тихо шептал Драко, когда тот неизменно приходил за Поттером, чтобы проводить его обратно в его комнату: — Всё намного сложнее, чем я думал. Сломать метки — ерунда. Проблема теперь осторожно залатать образовавшиеся дыры, чтобы вернуть Гарри к нормальному состоянию. Я вижу в его разуме желание излечиться, стать самим собой, но то, что сотворил с ним доктор Дэлиженс, пустило цепкие корни. Я понимаю, что это сложно, но говорите с ним, проводите вместе как можно больше времени. Если он и вернётся, то ради вас с Гермионой.       То, что сказал Поттер, было успехом. До этого момента он ни разу не упоминал, что Гермионе может быть больно и плохо, с той самой первой совместной встречи с Хоупом. Долгие недели он, казалось, пестовал мысль, что Гермиона всё придумала и просто хочет перетянуть внимание на себя, и сейчас Драко был готов расцеловать Поттера в щёки от радости. Но порыв тут же исчез. — Я не хочу делать больно Гермионе, — процедил Драко, сжимая пальцы в кулаки. — Но и принять подарок не могу. — Да почему, чёрт возьми? — Гермиона резко толкнула его ладонями в грудь, и от неожиданности Драко отшатнулся назад. Голос Гермионы звенел от ярости, а лицо побледнело так сильно, что он всерьёз испугался, что она сейчас потеряет сознание. — Почему? Почему так сложно принять подарок? — Потому что я не отвечу тем же, — тихо произнёс он, зная, что если начнут кричать оба, ссоры не миновать. — И никогда не смогу. Я нищ, Гермиона. Все мои деньги лежат в моей банковской ячейке, но к ним у меня нет доступа. Судья говорил, что через пять лет будет пересмотр моего приговора и при соблюдении правил и хорошем поведении, мне вернут доступ ко всем средствам, но, Мерлин грёбанный, ты правда думаешь, что хоть кто-то позволит мне снова обрести богатство? Даже я в это не верю, как бы не хотел снова быть тем, кем был до войны. Я никогда не смогу найти нормальную работу и буду выживать на жалкое пособие, которое мне выплачивают из денег моего отца. Я никогда не смогу отвести тебя в хороший ресторан, как сделал бы это в другой вселенной, и никогда не преподнесу тебе фамильные украшения. Чёрт, я даже книгу не могу тебе подарить, хотя, казалось бы, это самое простое, что можно сделать в финансовом плане. — Ты правда думаешь, что я расчитываю на подарки от тебя и только ради этого сделала подарок? — Гермиона говорила очень медленно, пытливо вглядываясь в его лицо, будто не зная, пора ли ей успокоиться или же накалить обстановку. С другой любой девицей Драко такого бы не потерпел, но это была Гермиона, которая медленно училась думать о себе и ей он прощал подобные заскоки. — Нет, конечно, — помотал Драко головой. — Пойми, меня так воспитали. Для меня забота о любимой женщине, окружение её вниманием и любовью — неотъемлемая часть семейной жизни и любовных отношений. Мой отец на протяжении многих лет каждые три дня приносил по утрам матери букет цветов. И не просто заказывал почтой, а вставал утром пораньше, отправлялся в цветочную лавку и сам собирал букет, подбирая цветы в зависимости от погоды, настроения матери, времени года и наряда, который с вечера подготовили для мамы домовики. Я всю свою сознательную жизнь наблюдал за отношением моих родителей, и для меня теперь существует лишь одна модель поведения. Это я должен был дарить тебе подарки, а не ты мне. И это очередной раз напоминает о крахе моей привычной жизни. Прости, если это причиняет тебе боль. Меньше всего на свете я хочу именно этого. Но я порой чрезмерно эгоистичен и вряд ли когда-нибудь смогу стать другим человеком. — Но свитер ты надел, — выдавила Гермиона, болезненно морщась. — Да, — Драко кивнул. — Это… другое. Ты связала его для меня. Такой подарок я не могу не принять. Не знаю, как это объяснить, но это совсем другое… — А если я скажу, что, приняв наш подарок, ты поможешь мне вылечиться?       Это был подлый удар со стороны Поттера. Мерзкая и низкая манипуляция в духе Дамблдора. — Ты только посмотри на него! Пользуется твоей слабостью, тем, что ты так глупо привязался к нему. Ты на крючке, глупышка Драко. И грязнокровка, и святой Поттер теперь будут вить из тебя верёвки, превратят тебя в ручного хорька, запрут в клетке и будут наслаждаться властью. И ты сам в этом виноват. Ты заслужил это наказание. Трусливый, подлый, эгоистичный аристократишка, лишённый всего, теперь твоё место будет на коврике в коридоре, у ног твоих новых хозяев.       Драко покачнулся и зажал уши ладонями: машинально, прекрасно зная, что этот чёртов голос ничем не заглушить. Носа коснулся мягкий аромат еловых веток и корицы, будто Гермиона вместе с нитями пряжи вплела в свитер тонкое кружево запахов. — Драко, — её голос с трудом пробивался сквозь злорадные слова Реддла, перед глазами стояла густая белая пелена, будто комнату заполнил туман, и всё, что пока удерживало его в реальности был этот запах свитера, кривого и бесформенного, но связанного для него.       Драко мог представить, как Гермиона сидит в кресле, поджав под себя ноги, и упрямо распускает неудачные куски, снова и снова провязывает узоры на рукавах и, чертыхаясь, считает петли, которые никак не желают подчиниться ей. А Поттер, конечно же, сидит рядом, возможно читает ей вслух, и тихо посмеивается, когда Гермиона особо эмоционально ругается, а после уворачивается от летяжщей в него подушки. Такая мирная картина, такая по-домашнему уютная, что Драко совершенно не хочется уходить из этой иллюзии. В ней наконец не слышен ненавистный голос Реддла, который, как бы это не было больно, говорит правду, жуткую и чудовищную. — Драко! — холодные ладони бьют его по щекам, и он с трудом открывает глаза.       Поттер и Гермиона, стоя на коленях, склонились над ним. Спина и затылок болезненно ноют: похоже, он упал навзничь и сильно ударился. — Ты как? — Поттер встревоженно смотрел на него, смотрел так, будто он исцелён.       Драко давно научился различать взгляды Поттера. Он прекрасно знал, когда Поттер проваливается в омут, созданный его предыдущим психотерапевтом, и тогда старательно ограждал Гермиону от излишнего общения с ним. Он мог понять, когда Поттер находится на перепутье, разрываясь между настоящим собой и той личностью, что создалась под действием установок и метод в подсознании, и в таких ситуациях пытался хоть как-то перетащить Поттера, пусть и ненадолго, в реальность. Таких ситуаций было слишком мало: едва набрался бы десяток, но доктор Хоуп утверждал, что даже это уже успех. Но желаннее всего был взгляд настоящего Поттера: мальчика, который не задумываясь отправился защищать философский камень, спустился в Тайную комнату спасать сестру лучшего друга, не побоялся выступить против горного тролля, а ведь на тот момент Поттер и Гермиона даже друзьями не были. И Драко теперь знал, что и в первые недели октября, когда только зародились их странные отношения, он не раз видел истинного Поттера, искренне желающего ему помочь. — Нормально, — голос с трудом слушался. — Порядок. — Опять приступ? — тихо спросила Гермиона.       Они не знали, в чём именно заключаются приступы, а Драко не горел желанием кому-либо рассказывать про голос Реддла. Что-то подсказывало ему, что стоит Хоупу узнать об этом, и он тут же упечёт своего пациенты в Мунго. — Вроде того, — вяло кивнул Драко. — Забыл лекарство принять, вот похоже и поплатился. — Сейчас принесу, — Гермиона быстро вскочила с колен и бросилась в его спальню.       Поттер хмуро смотрел на Драко. — Это из-за того, что я сказал? — неуверенно пробормотал он. — Извини, я не хотел! Не знаю, что на меня нашло… — Всё в порядке, Поттер. Я понимаю. — Не в порядке, — Поттер резко мотнул головой и поморщился от боли в шее. — Я не только причиняю вам боль, но и манипулирую вами. Я не имел права заставлять тебя принимать подарок, особенно таким способом. Порой я всё понимаю и знаю, как надо поступить, но в голове сплошной хаос, туман, и я будто бреду наощупь, ищу нужную мне дверь среди тысячи других. Прости меня. Прошу, если такое повторится, не слушай мне, не обращай внимания! Хочешь, можешь в морду мне за такое дать. И я не должен был говорить, что ты причиняешь боль Гермионе. Этим из нас двоих занимаюсь только я. — Нет, Поттер. Я тоже её обидел, — покачал головой Драко.       Спустя три секунды колебаний, он неуверенно и медленно, то ли боясь обжечься, то ли, напротив, причинить вред, сжал ладонь Поттера. Впервые за долгие недели они прикасались друг к другу настолько интимно и близко, хотя, разумеется, никакого сексуального подтекста в этом не было. Нечто большее заключалось в этом пожатии, но настолько важное, что, заметив, как дёрнулись уголки губ Поттера в жалкой попытке улыбнуться, Драко задохнулся от переполнивших его эмоций. Они справятся. Теперь он это знал. Это слабое подобие улыбки стало символом исцеления. — Прошу тебя, подумай ещё раз по поводу одежды, — совсем тихо произнёс Поттер. — Драко, я не могу найти твоё лекраство, — раздался голос Гермионы. — Ты уверен, что забирал его у Помфри. — Не уверен, — подумав, ответил Драко. — После завтрака схожу в лазарет. — Подумай, — Поттер наклонился к самому его лицу. — Не ради меня и не ради Гермионы. Ради самого себя…       Гермиона вышла из спальни, и Поттер резко отпрянул назад. Пробормотав что-то о том, что завтрак через пятнадцать минут, он неуклюже поднялся на ноги и скрылся в своей спальне. Через пару минут раздался шум воды. Гермиона, слабо улыбнувшись, тоже ушла приводить себя в порядок.       В то утро на завтрак Драко спустился в новых брюках и свитере, греющем не только тело, но и израненную, сломанную душу.