исключение.

Кавех, сонный, как воробей, едва продравший глаза, сидел на кухне на одном из высоких стульев, опершись локтями на стол, и водил указательным пальцем по чернильным цифрам на левом запястье. Он любовно повторял изгибы каждой и глупо улыбался. Девять дней и сколько-то там часов и минут. Не то чтобы Кавех так уж нетерпеливо ждал встречи со своей единственной и неповторимой (или же единственным и неповторимым), он даже не фантазировал, как выглядит тот самый человек, просто вид изменяющейся на коже татуировки дарил необъяснимое чувство покоя. И, наверное, уверенности, что его кто-то ждет и ищет. Внезапно перед ним с грохотом приземлилась чашка кофе, и Кавех встрепенулся, выдернутый из своих мыслей. Напротив хитро ухмылялся Тигнари. Кавех лишь махнул рукой, зная, что будет дальше — каждый раз одно и то же: «Ну, и сколько еще осталось?», «Как думаешь, кто он?», «Помню, как совсем недавно на твоем месте был я». — Опять сидел над отмывками всю ночь? — удивил его Тигнари. В метафорическом плане мир Кавеха перевернулся. Тигнари указал своей чашкой на его руку. — Или тебе все не дает покоя время? Нет, все-таки что-то оставалось неизменным в жизни. — Ага, перебрал с кофе вчера, решил воспользоваться представившейся возможностью. До сдачи еще полторы недели, но Азар уже прессует. — Ты ему явно не нравишься. — Да ладно? За пять лет у меня ни разу таких мыслей не было, — закатил глаза Кавех, всплеснув руками. Тигнари ущемленно поджал губы и демонстративно отвернулся к холодильнику. Если бы там еще что-то можно было найти, выглядело бы эффектнее. Кавех в один глоток осушил очередную кружку кофе и устало потер переносицу. Впереди его ждал увлекательный день с пятью парами, две из которых вел Азар, и встречей с научруком — не самый лучший расклад. Если еще учебная часть не утрясла проблему с прохождением практики, то полный завал. Кавех вновь задумчиво уставился на свое запястье — все та же угольно-черная девятка. Будто за пару минут могло что-то измениться. Кавех поднял глаза на настенные часы и в ужасе округлил глаза. То ли от недосыпа он не обратил внимания, то ли время текло подозрительно быстро, но до занятий оставалось около часа, а он сидел в одних трусах на кухне. И у него до сих пор было не доделано задание по сопромату, которое нужно сдать в начале пары. Через двадцать минут, оставив в комнате полнейший хаос, Кавех стоял перед зеркалом с сумкой через плечо и пытался одновременно натянуть кеды и съесть милостиво приготовленный Тигнари сэндвич. Выходило неплохо. — Эй! — окликнул его Тигнари у самой двери. — Что? — Рубашка. Ты надел ее наизнанку. Кавех обернулся, заглянул в зеркало и вымученно застонал — швы торчали наружу. Тигнари лишь тихо хмыкнул в кулак и показал ему большой палец, когда он оделся нормально и, расставив широко руки, покрутился перед ним. Кавех тысячу раз проклял учебный офис Тигнари, который составил ему бесконечно халявное расписание, позволяющее спать едва ли не до полудня и не торопиться по утрам. Это было откровенным издевательством над его перманентным недосыпом. Самым быстрым способом добраться до университета был автобус. Кавех прикинул и решил, что успеет по пути заскочить в кафе и купить себе еще кофе. Время позволяло потратить пару минут на неуклюжий флирт с бариста, милой рыжеволосой девушкой по имени Сара, но что-то буквально толкало его в спину, тянуло за собой непонятно куда. Кавех безропотно подчинился неизвестному порыву. Внезапно руку в районе таймера словно кольнуло иголкой. Кавех сделал еще шаг вперед, и ощущение повторилось. Он поднес запястье к лицу и замер на месте. Сердце резко сделало кульбит — по меньшей мере, парную мертвую петлю с пике в пятки. Цифры на таймере резко менялись не в первый раз, это было обычным явлением. Но еще никогда Кавех не подбирался настолько близко к своей родственной душе. На его запястье четко виднелся обратный отсчет в двенадцать минут. Кавех резко вскинул голову, оглядываясь по сторонам. Он был почти в самом центре толпы, потому что умудрился остановиться прямо перед входом в подземку. Кто-то толкнул его и облаял, чтобы не мешался на дороге, на что он пробормотал сбивчивое извинение и выскользнул из потока спешащих по своим делам. Руку уже в третий раз кольнуло, на этот раз особенно болезненно. Глаза Кавеха чуть на лоб не полезли — минуты вновь растянулись в дни. Неужели они с родственной душой разминулись? Кавех неосознанно сделал шаг вперед, уступая дорогу женщине с коляской, и цифры вновь изменились. Он неуверенно покосился на вывеску метро, надеясь, что его предположение не такое уж и глупое. В вестибюле подземки было людно, как и всегда в час пик. Кавех нервно облизнул губы, постепенно продвигаясь к турникетам и не отводя взгляд от своего таймера. Цифры чернилами расплывались под кожей, меняя свои очертания и неумолимо приближая главное событие в жизни каждого человека. Встречу своего соулмейта. Кавех слышал много историй, в основном от своего отца, в детстве он постоянно просил его рассказать о маме и об их первой встрече. А еще у него был Тигнари, который после знакомства с Сайно не давал ему спать целую ночь, в красках описывая каждую секунду, проведенную с ним вдвоем. Да, иногда на педантичного и донельзя ровного Тигнари нахлынывало что-то подростково-восторженное. Кавех знал не понаслышке, что невозможно описать свои мысли, тем более чувства, словами, но, основываясь на чужих впечатлениях, успел нафантазировать, какой будет его встреча с судьбой. И совсем не боялся разочароваться, потому что действительность имела привычку превосходить все ожидания. Но Кавех забыл, что отрицательный эффект превосхождения никто не отменял. Он даже не мог предположить, что в этот самый момент в подземке, бесцеремонно прокладывая себе дорогу плечами, пробирался в теоретически нужном ему направлении человек, утверждающий, что связь родственных душ — чушь для романтичных девочек пятнадцати лет. Друзья — знакомые, вообще-то — сочувственно хлопали Аль-Хайтама по плечу, говоря до безумия раздражающую фразу, что они еще посмотрят на него, когда он встретит своего соулмейта, на что тот лишь приглушенно хмыкал и переводил тему, не видя смысла продолжать бесполезный разговор. Аль-Хайтам даже не посмотрел на кричавшую ему что-то вдогонку женщину, которая считала своим долгом сообщить всем о том, что ей не уступили дорогу. Он в сотый раз проклял свое решение спуститься в метро, теперь ему уже не казалась такой ужасной перспектива опоздать на встречу из-за аварии на Восьмой Авеню. Его брошенной в первом попавшемся месте машине грозил эвакуатор, а нервы смогут рассчитывать на восстановление лишь поздним вечером в гордом уединении с бутылкой виски. Аль-Хайтам задрал голову вверх, глядя на исполосованное разноцветными стрелками табло с указателями переходов, и нахмурился, стараясь не считать, сколько людей обтерлось о его распахнутый пиджак, пока он наконец-то нашел кратчайший путь к нужной станции. Аль-Хайтам не был высокомерным или придирчивым чистоплюем, просто к тридцати годам он нашел комфортный для себя стиль жизни, стараясь следовать принципам, выработанным опытом и ошибками прошлого. А подземка явно не входила в его понимание размеренного начала рабочего дня. Он крутанул запястьем, поднимая руку вверх и глядя на циферблат выглядывающих из-под рубашки часов. У него в запасе оставалось полчаса до того, как секретарь поставит на его стол кофе и оповестит о том, что потенциальные инвесторы уже ждут в конференц-зале. А теперь нужно было пройти направо, подняться вверх по лестнице и повернуть налево. Аль-Хайтам двинулся вперед, но резкое покалывание в районе запястья заставило пальцы непроизвольно сжаться, а шаги замедлиться. Двух секунд хватило на то, чтобы понять, что изменилось чернильное время на коже, сократившись до десятка минут, судя по остроте ощущений. Аль-Хайтам мотнул головой, сбрасывая неконтролируемое наваждение, и уверенно пошел дальше, засовывая руку в карман брюк. Он не будет оборачиваться по сторонам, не будет заглядывать под ремешок часов, чтобы посмотреть на счетчик, или искать нужное направление в зависимости от уменьшающихся минут. Аль-Хайтам не собирался никому позволять вмешиваться в его жизнь, пока он сам этого не захочет. А желание у него сейчас было только одно — как можно скорее добраться до офиса. Кавех отчаянно вертел головой из стороны в сторону, едва ли не крутился вокруг своей оси волчком, вглядываясь в безразличные лица прохожих. Поток нес его дальше к поездам, и по мере приближения к платформе руку все сильнее кололо, уже буквально жгло каленым железом. Ему не нужно было смотреть на запястье, он знал, что осталась всего пара минут. Кавех ждал, что внезапно поднимет взгляд и встретится глазами с тем самым и это будет понятно по легкому зуду под кожей, по щекотке крыльев бабочек в животе, по подкашивающимся ногам, по электрическому разряду, прошивающему все тело, и бесконечному чувству целостности. Конечно, он не верил в подобные клише, вбиваемые в голову маленьким девочкам, дожидающимся своего принца на белом коне, зато верил в особенность момента, в то, что он должен почувствовать что-то из ряда вон выходящее, такое, что не удастся испытать больше никогда в жизни. Такое, что запомнит, будет холить и лелеять, заперев в воображаемой шкатулочке в голове, — самое драгоценное воспоминание, которое не сравнится в ценности со всеми сокровищами мира. Руку внезапно свело судорогой, и у Кавеха буквально весь воздух выбило из легких, ни вдохнуть, ни выдохнуть. А потом внезапно все болезненные ощущения исчезли, не оставив после себя ничего, кроме стерильной чистоты, даже мыслей, которые до этого беспорядочным смерчем носились в черепной коробке, грозясь пробить лобную кость, не осталось, они испарились, растворились, как в кислоте. Откуда-то из глубин сознания поднялась волна паники, разливаясь по телу и заполняя собой все. Кавех резко вздернул запястье к своему лицу, остановившись у края платформы, и обмер. Сорок один день. Больше, чем было в начале дня. — Нет. Нет-нет-нет! Кавех чуть не взвыл от бессилия. Он находился, возможно, в десятке метров от своей родственной души и упустил ее, проворонил, как последний неудачник. Но он ведь пытался! Паника и отчаяние сменились непониманием и внезапной обидой, по-детски гиперболизированной и противной. Связь соулмейтов работала в обе стороны, значит, тот человек, на другом конце провода, тоже почувствовал его близость, но, очевидно, проигнорировал ее. Словно Кавех ему был не нужен. Выведенное им объяснение произошедшего казалось настолько правдоподобным, а главное, болезненным, что Кавех не захотел искать других оправданий. В разочаровании и внутреннем недовольстве было что-то садистски приятное, плавленым свинцом разливающееся в крови. Стремление к саморазрушению, деструкции — самое прекрасное, что есть в человеке, естественное и неотъемлемое, как инстинкт самосохранения, и Кавеха более чем устраивала подобная форма душевного онанизма. Он зло оправил рубашку и перекинул ремень сумки на плече. Если его родственная душа не хочет иметь с ним дела, то он тоже не хочет, решил Кавех. Всю дорогу до института он представлял, как однажды они все-таки встретятся и как его человек будет вымаливать у него прощение за случившееся, а он отвергнет его, с лихвой возвращая должок в виде разбитых надежд и уязвленности. Кавеху казалось, что тот заслужил это, но за всей бравадой и инфантильным желанием отомстить за нанесенное неформальное оскорбление еще теплилась надежда на пресловутое долго и счастливо, которую он бессознательно глушил отрицательными эмоциями. На подходе к университету обида ощущалась ярким горьким послевкусием. *** Сложенными в кулак пальцами Аль-Хайтам прикрывал рот, большим неосознанно обводя острую линию подбородка. Его взгляд был сосредоточенным, а у потенциальных инвесторов складывалось стойкое убеждение, что их рассказ о преимуществах новой модели сотрудничества серьезно обдумывался. Аль-Хайтам неотрывно смотрел на лежавшие перед ним бумаги, но если бы у него спросили номер пункта, на котором он остановился, уверенный ответ стал бы лишь прикрытием того, что мысли витали совсем в другом направлении. Аль-Хайтам перевел взгляд на свою руку и зацепился им за краешек виднеющейся из-под ремешка часов чернильной цифры. Дни явно исчислялись двухзначным числом. Он согнул пальцы, и толстая вена проступила на запястье, неровной полосой поднимаясь по предплечью. Она огибала спрятанные от глаз Аль-Хайтама цифры, которые сейчас были временным приговором, а не подсказкой к нужному пути, как чуть больше часа назад. Он резко разжал пальцы и перевернул руку запястьем вниз, слухом цепляясь за монотонную речь сидевшего напротив него мужчины. Выбор был сделан давно, Аль-Хайтам четко решил для себя, что ему лучше знать, что делать со своей жизнью, чем неосязаемой пресловутой судьбе. Аль-Хайтам никогда не зацикливался на мелочах, события его жизни бурным потоком утекали сквозь пальцы, пока он уверенно двигался от одной поставленной перед собой цели к другой. Упорядоченность всегда казалась ему залогом будущего успеха. Пару лет назад, сидя вместе со своим другом Сайно в баре, он признал это своей главной ошибкой, а позже категорично отрицал, что мог сказать подобное даже после восьмого — из тех, что Аль-Хайтам запомнил — бокала виски. Он работал управляющим партнером крупной фармфирмы и иногда едва ли не целыми днями убеждал людей и целые организации в том, что о своем будущем надо заботиться. Что каждый шаг ведет в бездну непредсказуемости — если это нельзя предотвратить, то можно хотя бы заранее обеспечить себе мягкое падение. А что стало с ним? Аль-Хайтам даже не хочет вспоминать. Просто в какой-то момент он поклялся больше не действовать под руководством чувств, решил пресекать их, опираясь в первую очередь на голос разума. И сейчас ему стоило огромных усилий слышать в чуть ускорившем ритм сердце ощущение опасности в неизвестности, а не необходимости в ней. Аль-Хайтам подхватил лежавшую перед ним ручку и откинулся на спинку кресла, поднимая взгляд вверх. Он прокручивал ее между пальцами, а Хайпасия — его коллега и «правая рука» — на несколько секунд задержала взгляд на этих манипуляциях. Казалось, что его непоколебимое спокойствие было нарушено, несмотря на привычное равнодушие, холодность и сдержанность в глазах. Аль-Хайтам и сам не заметил, как внутри начала прорастать трещина сомнений, проявляющаяся черной полосой на взращенных годами устоях. Он даже не увидел своего соулмейта, но тот был не больше, чем в паре шагов от него. Аль-Хайтам на секунду дольше обычного оставил глаза закрытыми, моргая. Все вокруг всегда кричали о связях родственных душ, о том, что она не может оставить никого равнодушным. В ответ на это Аль-Хайтам сейчас смог бы сказать одно единственное слово, которое эхом разнеслось по его телу: «Никого». Даже компьютеры порой давали сбои в системе, а людям были свойственны слабости. Ручка скользнула между средним и указательным пальцем, ударившись стержнем о стол. Не было такой слабости, которую нельзя было бы пресечь. *** — А я тебе говорю, не может такого быть! Тигнари последние пятнадцать минут распинался о возможном сбое таймера, меряя шагами спальню, словно это были его проблемы и решить их можно было одними словами. Кавех перевернулся на живот и спрятал голову под подушку, не желая больше слышать о родственных душах. Он решил для себя, что теперь и пальцем не пошевелит, чтобы приблизить встречу, будет просто жить, пока это однажды не произойдет. Если произойдет вообще. Кавех пожалел, что человек в силу своих инстинктов и склада сознания не мог причинить себе настоящую боль. Он бы с удовольствием удавился этой самой подушкой. Хотя сначала бы подобная участь постигла Тигнари. И черт дернул его признаться другу в причине паршивого настроения, мог же в очередной раз скормить любую нелепую историю — их в запасе было достаточно. С утра не заладилось абсолютно все, как будто неудавшаяся встреча с родственной душой стала спусковым крючком адского механизма неудач. Кавех все-таки опоздал на занятия и провел пару под дверью аудитории, развалившись на полу, как сторожевой пес, в ожидании звонка. Впрочем, благодаря отвратительному расположению духа преподавателя он успел доделать начатую в дороге домашку. Казалось бы, в этом был определенный плюс, но ее не приняли, сославшись на пробитые сроки. Когда же Кавех сказал, что не мог сдать из-за отсутствия на паре из-за случившегося с ним казуса в лице преподавателя, то получил в ответ банальное и раздражающее: «Кто не успел — тот опоздал». Пары у Азара прошли как обычно, то есть херово. Кавех свыкся с обычаем быть главной грушей для битья преподавателя и стойко сносил все удары, не обращая внимания на бесконечные миниатюрные версии апокалипсиса в четырех стенах кабинета и ни во что не ставя возникающие проблемы. Азар за время обучения Кавеха в университете стал рутиной, неотъемлемым приложением к жизни, без которого, по сути, день был не днем, как бы Кавех ни плевался в вечерне-утренних разговорах с Тигнари. Но самое худшее произошло ближе к вечеру. Началось все с малого и пошло по нарастающей, наслаиваясь друг на друга и разрастаясь, как снежный ком, несущийся с горы. Сначала научрук забраковал чуть ли не половину первичных чертежей инклюзивной концертной площадки, сославшись на невозможность реализовать большинство технических решений. После в учебной части ему заявили об отказе главного архитектурного бюро Нью-Йорка. Кавеху казалось, что хуже быть уже не может, но по пути домой его угораздило зайти именно в то кафе, где за столиком в углу зала уютно расположилась Лайла со своим молодым человеком, который бережно размешивал ей кофе, чтобы она не напрягалась в таких мелочах. Они познакомились совсем недавно — и это было сродни магии. Вечно сонная, уставшая и заморенная жизнью Лайла расцвела — других слов не подобрать. В сердце тогда что-то болезненно кольнуло. Встреча с воркующей парочкой — идеальной, созданной друг для друга воркующей парочкой — напомнила Кавеху о предательстве его родственной души, отозвавшись внутри анормально сильно, до сбившегося дыхания и черных пятен ненависти перед глазами. Дело дошло чуть ли не до панической атаки. Кавех дергано улыбнулся бариста, забрал свой кофе, сжимая стаканчик чересчур сильно, до вмятин, и выскочил на свежий воздух. Всю обратную дорогу до дома он убеждал себя, что перепады настроения и ярко вспыхивающие эмоции — напускное, отголосок все той же обиды. Кавех предпочитал не думать, что он действительно боялся остаться один, никому не нужный и с постоянно тикающим на левом запястье таймером. — Тигнари, таймер — это тебе не ММОРПГ, которая может залагать из-за сбоя интернет-подключения, — пробурчал Кавех, высовываясь из-под подушки. — Но случаются же прецеденты! — не унимался Тигнари, не останавливаясь ни на секунду. Кавех уже сбился, какой круг по счету он наворачивал. — Как дела у твоих растений?.. Тигнари остановился и недовольно сощурился, Кавех в ответ тяжело вздохнул и перевернулся на бок, вперившись взглядом в злосчастные цифры. Все бы ничего, но от них никуда не деться, разве что отрезать руку по локоть. Кавех задумался, каково жилось людям с ампутированными конечностями, они ведь не могли знать, когда произойдет судьбоносная встреча. Переживали ли они или научились жить без вечной погони за своей родственной душой? Ощущали ли они связь с человеком на той стороне? Нет, конечно, связь чувствуется всегда, но Кавех не раз замечал, что от прикосновения к запястью становится как-то легче на душе, казалось, что кто-то тебя слушает, понимает и принимает на свои плечи часть груза проблем. — Как дела с практикой? — перешел на нейтральную тему Кавех. Нейтральную для Тигнари. Тот сразу оживился, засияв белозубой улыбкой и безумным блеском в глазах. — Завтра иду на собеседование, но это всего лишь формальности, — он застенчиво потер затылок ладонью. — Я, кстати, хотел спросить, то есть попросить — не сходишь со мной? Знаю, глупо, но это так волнительно. Тем более, возможно, это место моей будущей работы. — А как же Сайно? — У него завтра тренировка в это время: скоро соревнования, ему нужно быть в форме. — Конечно, — прохладно отозвался Кавех. Он уже давно смирился с тем фактом, что он стоял у Тигнари не на первом месте, его всегда обгонял Сайно. Впрочем, у него не было права жаловаться, они же с Тигнари друзья, а он с Сайно — родственные души. — Без проблем. Можешь даже не отвечать, во сколько нужно быть в офисе. Я могу устроить себе небольшой выходной от университета. — Отлично! — радостно констатировал Тигнари. По мнению Кавеха, ему не хватало только мельтешащего за спиной хвоста для полноты картины, так сильно он напоминал игривого и донельзя довольного фенека, которого похвалили, дав косточку, как поощрительный приз. — До конца недели мою посуду. — Какие жертвы, — картинно закатил глаза Кавех и рассмеялся. Впервые за день его немного отпустило. *** «Выходной» Кавеха нельзя было назвать выходным. Утро началось с протяжного стона Тигнари, который впопыхах, пытаясь превзойти Юлия Цезаря и делать десять дел сразу, обжегся кофе, опрокинув целую кружку себе на ноги. Конечно, голос у него был приятный, но Кавех определенно не хотел иметь такой будильник на постоянной основе. Продрав глаза, он с отвращением заметил, что во сне прижимал к груди левую руку, запястьем к сердцу. Кавех сошелся во мнении с самим собой, что у него банальный конфликт сознательного и бессознательного, потому что часть его по всем законам природы продолжала тянуться к своему соулмейту. Дверь в комнату резко распахнулась, и в проеме показался Тигнари — в брюках, распахнутой рубашке и одном носке. На голой ступне ярко проступало красное пятно ожога. Кавех даже удивился подобному виду — не каждый день «мистер-все-под-контролем-все-нормально» выглядит так же, как он сам в худшие дни по утрам. — О, ты проснулся. Отлично. Нам нужно выходить уже через... — Тигнари взглянул на наручные часы: — Двадцать минут. Собирайся скорее. Кавех еле удержался от вымученного всхлипа. Даже в свободный от университета день ему не удастся нормально позавтракать, Тигнари определенно будет обязан накормить его по пути или после своего собеседования. За свой счет, естественно. Откопав в шкафу чистую рубашку и с горем пополам натянув джинсы, Кавех вывалился в коридор — кухня сейчас представляла собой черт знает что, и у него не было ни времени, ни желания убираться. — Ничего не забыл? — Нет, все с собой, — Тигнари похлопал по кожаному дипломату в своих руках. Пресвятые духи, этот день ощущался все страннее и страннее. — Тогда поехали, — Кавех схватил с вешалки джинсовку, повязал ее вокруг бедер и вышел из квартиры, напоследок бросив: — С тебя кофе. Естественно, желаемого Кавех не получил. Как случалось в самые ответственные моменты, не ходил транспорт — они простояли на автобусной остановке около пятнадцати минут, пока Тигнари не решился остановить проезжающее мимо такси. Ехать в метро ни у того, ни у другого особого желания не было. Но и здесь прошло не все так гладко, как хотелось бы. Одно слово — пробки. К зданию офиса они подъехали за семь минут до начала собеседования, благо Тигнари знал, куда идти, и не нужно было попусту тратить время, пытаясь узнать, где находится нужный кабинет. Кавех проводил его ровно до дверей. Он оправил Тигнари пиджак, стряхнул невидимые пылинки с плеч и похлопал по спине. — Вперед, дружок, порви их всех, ты можешь, — ободряюще улыбнулся Кавех и поднял вверх большие пальцы. Тигнари в ответ тяжело сглотнул и нервно поправил — еще больше ослабил — узел темно-зеленого галстука, прежде чем постучаться. — Я буду ждать тебя здесь. Едва дверь за Тигнари закрылась, Кавех рванул в сторону лифтов. На первом этаже он учуял запах выпечки, значит, там наверняка была столовая, и он был бы не прочь оценить качество и продегустировать всю еду, которая только в него влезет. Он надавил на кнопку вызова указательным пальцем и прежде, чем засунул руки в карманы джинсов, взглянул на часы. Теперь он носил их на левой руке, и за холодом металлического ремешка не почувствовал уже знакомое покалывание. И если Кавех этим ограждал себя от ставшего болезненным ожидания встречи, то Аль-Хайтам, занимавшийся этим на протяжении последних пяти лет, теперь подозрительно часто проверял время на циферблате своих часов, которые широким кожаным ремнем закрывали таймер. На его действия никак не повлиял тот факт, что он пил дома кофе в течение шести минут, но взгляд упорно следил за передвижением минутной стрелки, а левая рука то и дело непроизвольно вскидывалась вверх. Этот жест стал неосознанным, но раздражающе постоянным со вчерашнего дня. Проснувшись за два часа до будильника в шесть утра, Аль-Хайтам перевернулся с бока на спину и уставился совершенно отстраненным взглядом в навесной потолок. В его квартире всегда царила абсолютная тишина. Шум с улицы не доносился до двадцать седьмого этажа элитного жилого дома, а звукоизоляция не позволила бы соседям потревожить его даже игрой на барабанах в пять часов утра. Хотя вряд ли у пожилой пары, несколько лет как вышедших на пенсию, была дома барабанная установка, но никогда не знаешь, чего можно ожидать от людей. Теперь Аль-Хайтаму казалось, что он не знал, чего ждать от самого себя. Он столько часов потратил на аргументированное объяснение знакомым своего отношения к связям родственных душ и умудрился заснуть и проснуться с мыслью о том, что его соулмейт, возможно, искал его утром в час пик в метро. Аль-Хайтам отстраненно задумался о том, каждый ли день его родственная душа пользовалась общественным транспортом. Ехала та на работу или учебу, а может быть, просто по своим делам или встречу со своим парнем или вообще девушкой. Аль-Хайтам провел рукой по лицу, будто это могло отогнать тяготящие мысли и заставить их больше никогда не возвращаться. Он откинул в сторону одеяло и спустил босые стопы на мягкий ворс ковра. Какие бы пробки ни были на улицах Нью-Йорка, сегодня он не будет бросать машину, даже несмотря на назначенную на девять встречу с клиентом. Оставалось категорически отвергнуть мысли, что, приняв это решение, Аль-Хайтам думал вовсе не о комфорте своего передвижения и ужасной давке в метро, а о том, чтобы судьба вновь не подкинула ему незапланированную встречу. У всех людей, которые общались с Аль-Хайтамом, сложилось о нем достаточно устойчивое мнение. Они не обижались, когда в ответ на их шутки вместо улыбки он просто кивал головой, понимали, что за простым «Поздравляю» во время праздников не последует поток искренних пожеланий, а разговор по душам чаще всего означал молчаливое потребление дорогого виски в одном из баров недалеко от его работы. Он не был нелюдим или скрытен, просто не считал, что если он сам не может решить свои проблемы, то другие найдут нужный совет. «Если хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам». Аль-Хайтам следовал этому правилу, и в самых редких случаях его лучший друг — Сайно — сжимал его плечо, говоря, что доверие людям и необходимость в их поддержке — не слабость. Когда-нибудь Аль-Хайтам наверняка позволит кому-то войти в свою жизнь, а пока он и сам мог приготовить себе завтрак утром, заказать ужин из ресторана и принять любое решение касаемо своей жизни, не нуждаясь ни в чьем согласии. Связь родственных душ — это зависимость людей друг от друга. Аль-Хайтам не был готов к тому, чтобы это произошло с ним. Правильнее было бы употребить слово «боялся», но лучше отрицать страх, чем, как побитая чужим хозяином собака, поджав хвост, искать руки, в чьих объятиях сможешь ощутить себя дома лучше, чем в обставленном с иголочки пентхаусе со всеми удобствами. Из этого самого пентхауса Аль-Хайтам вышел с запасом времени до начала рабочего дня и спустя сорок минут оказался на парковке, полной свободных мест. Перед выходом из машины взглянул на себя в зеркало заднего вида. Отражение не изменилось со вчерашнего дня, ничего не изменилось, стоило просто перестать мучить себя бесполезными мыслями, ища лишние подтверждения правильности своего выбора. Человек сам должен быть всегда в ответе за свои поступки и решения, все совершают ошибки. Но никаких ошибок он не совершал, по крайней мере, вчера. К двенадцати часам Аль-Хайтам откинулся на спинку стула, потирая большим и указательным пальцем переносицу. Он прикрыл глаза и глубоко вздохнул, думая, что из-за раннего пробуждения вполне может себе позволить обеденный перерыв раньше обычного, а то и конец рабочего дня. Практически бессонная ночь сказывалась не только на тянущем напряжении в мышцах, но и настроении. Аль-Хайтам вышел из своего кабинета, не потрудившись предупредить секретаря о планируемом времени возвращения завтра, но для начала все-таки решил заглянуть в кабинет Хайпасии. На сегодня была назначена еще одна встреча, а присутствие на ней Аль-Хайтама было вовсе не обязательно. Вчерашнее желание провести время одному не испарилось. Видимо, Аль-Хайтам все же получал странное мазохистское удовольствие от своих мыслей, будто подсознательно ожидая момента, когда те возьмут верх над его убеждениями. Хайпасия частенько присоединялась к нему за обедом, но разговор в дверях не позволил бы ей собраться достаточно быстро, если бы она решила сделать это и сегодня. Именно поэтому Аль-Хайтам даже не прошел в кабинет коллеги, а лишь одной ногой переступил порог, опираясь на дверную ручку: — Возможно, я сегодня больше не вернусь, — сказал он, на что Хайпасия оторвала взгляд от бумаг. — Если что, дела с «Амуртой» улажены. Еще вчера решили, что будем продлевать контракт на тех же условиях. — Без проблем, — отозвалась Хайпасия, разминая затекшую от ссутулившейся за столом позы спину. — Я позвоню, если возникнут вопросы. Или ты уходишь с выключенным телефоном? Такое случалось редко, но взгляд Аль-Хайтама красноречивей любых слов и интонаций голоса говорил о том, что его лучше не трогать. Если бы Аль-Хайтама спросили, он бы назвал это приятным дополнением к своей манере двумя словами давать людям понять, что их разговор закончен или даже не начнется. — Можешь звонить, — Хайпасия кивнула, а Аль-Хайтам закрыл за собой дверь. У него было несколько дел, которые давно откладывались на неопределенный срок. Вполне подходящая возможность была решить их сегодня и перестать не находить себе место, коротая время без занятия в замкнутом помещении. Сконцентрироваться на бумагах все равно не получалось, отчего Аль-Хайтам внутри самую капельку злился, а сидеть до пяти вечера в ожидании клиента — хуже мотания по городу. Он даже не встретился со своей родственной душой, а та уже выбила его из колеи. Аль-Хайтам направился в сторону лифтов, в голове прикидывая, куда он поедет первым делом. Левая рука снова поднялась вверх, часы показывали пятнадцать минут первого. Странное волнение возрастало внутри, пока Аль-Хайтам бездумно следил за мелькающими цифрами над дверьми лифта. В разгар рабочего дня он один покидал этаж, пока за его спиной во всю кипела работа и бегали люди с бумагами. Аль-Хайтам одернул пиджак, когда короткий звонок оповестил о прибытия лифта, а железные створки стали разъезжаться в разные стороны. Он и сам удивился, что именно сейчас, на выходе с работы, на него нашло такое долгожданное еще вчера чувство облегчения, когда он сделал шаг к еще не до конца открывшемуся лифту. У Кавеха внутри что-то оборвалось. Последние пять этажей у него сосало под ложечкой, как бывало в самые ответственные моменты — при объявлении результатов экзаменов, при словах родителя «Нам надо поговорить» или при необходимости самостоятельно заводить серьезный разговор. И наконец это ощущение взорвалось внутри, как переполненный водой воздушный шарик. Кавех захлопнул рот, опомнившись, и сделал шаг в сторону, пропуская в лифт мужчину. Он старательно отводил глаза, пытаясь не пялиться, но выходило из рук вон плохо, взгляд так и норовил соскользнуть с пронумерованных кнопок лифта на точеный профиль. Двери с негромким звоночком закрылись, и стало совсем невыносимо. Кавех нервно сглотнул — не знал, куда деть руки, мог ли он начать разговор, если да, то как. Внутренний голос настойчиво твердил, что он хуже четырнадцатилетней девчонки, которая боится познакомиться с симпатичным парнем. Кавех глубоко вдохнул, как если бы у него была паническая атака (а она могла начаться, учитывая, что он был в маленьком замкнутом пространстве с невозможно сексуальным мужчиной), и закусил губу. Правой рукой он неосознанно потянулся к левой и огладил пальцами ремешок часов, ища успокоения от эмоциональной бури. Аль-Хайтам слышал тяжелое дыхание рядом, но затмевал его собственными глубокими выдохами. Не было сомнений, что рядом с ним стоял человек, от которого он вчера позорно сбежал в метро. Спустя час Аль-Хайтам выкинет слово «позорно» из мыслей и заменит его понятием «разумно», успокаивая себя. Кожа под часами не просто покалывала, она горела — таймер остановился, достиг нуля и выполнил свою функцию. Теперь все зависело от них двоих: от мнущегося на одном месте подростка — серьезно, Аль-Хайтаму повезет, если тот старше восемнадцати. Хотя нет, Аль-Хайтама это вообще не касалось. У них было около пяти секунд на взгляд глаза в глаза и две минуты спуска на первый этаж здания. Аль-Хайтам даже не потрудился нажать кнопку минус первого этажа, где располагалась парковка. Он просто зашел в лифт и, развернувшись, замер, практически оказавшись спиной к парню. Аль-Хайтам смотрел на железные двери перед собой, а видел широко распахнутые глаза его родственной души, приоткрытые губы, неровные пятна румянца. Когда только успел заметить? Глубоко вздохнув, Аль-Хайтам засунул левую руку в карман пиджака и прочистил горло, нарушая этим тишину с фоновым скрежетом механизма лифта. Кавех округлил глаза, когда его прошибло осознанием. Под часами невидимой рукой были выведены нули, обозначающие конец отсчета. Когда секундный шок сошел на нет, он нахмурился, разочарованный и даже растерянный. Встреча с — черт, он даже не знал, как звали его родственную душу, и не рвался узнать — мужчиной не ознаменовалась чем-то особенным, он просто испытал стандартный набор ощущений, заготовленный мозгом на случай встречи с привлекательным парнем или девушкой. А главное, его соулмейт не реагировал на него, даже более того, игнорировал — все-таки вывод о ненужности, к которому Кавех пришел еще вчера днем, оказался правдивым. Родственная душа его не хотела. Это чувствовалось даже в воздухе, пропитанном зарядами незаинтересованности, напряженности и желания оказаться как можно дальше. Кавех неловко переминался с ноги на ногу. Цифры на табло с номерами этажей стремились к нулю. Совсем как счетчик на его запястье. Собравшись с мыслями, Кавех сделал первый шаг. Буквально встал рядом, едва касаясь левого плеча мужчины своим и игнорируя расползающееся по телу тепло умиротворения, и протянул руку. — Кавех. Аль-Хайтам медленно повернул голову в бок, недостаточно, чтобы посмотреть Кавеху в глаза, но уже видя протянутую руку и мелькнувшую двойку на экране над кнопками. Спустя несколько секунд двери лифта распахнутся, никто не даст ему времени, чтобы подумать, взвесить все «за» и «против» разных вариантов развития событий. Аль-Хайтам с силой сжал лежавший в кармане пиджака телефон и резко вскинул голову на сигнал, оповещающий о прибытии на первый этаж. Аль-Хайтам растерялся, внутренне запаниковал. Ему нужно будет дать совет всем, кто решил отказаться от связей родственных душ — придумайте, что вы скажете и как вы это сделаете. Аль-Хайтам никогда не был мастером в личных разговорах, не умел подбирать нужные слова, если это не касалось его профессиональной деятельности и поиска слабых мест клиентов-партнеров-инвесторов для их убеждения, а сейчас проявил верх инфантильности, когда отрицательно качнул головой и, даже не посмотрев нормально на Кавеха, вышел из уже открывшегося лифта. Прикинулся немым? Или идиотом? Аль-Хайтам буквально несся к выходу из здания, отчаянно подавляя голос разума, кричавший, что если и решил уходить, то все же нужно объясниться, сказать, что ему не нужны отношения, что он не нуждается в постоянном человеке рядом, что не верит никому, кроме себя и парочки людей, проверенных временем. Он просто оставлял своего соулмейта за спиной, будто ничего не произошло, будто тот ничего не значил. Или все-таки значил? Был ли смысл во всех словах о том, что родственные души — две половинки одного целого, что это те, кто будут понимать друг друга с полуслова, дополняя и даря ощущение полноценности? Аль-Хайтам не знал ответов на эти вопросы и даже не попытался их узнать. Вот только с каждым шагом чувство неправильности охватывало его все больше, сжимая внутренности тугими тисками. Сейчас он бежал не от Кавеха, а от себя самого. В конце концов, тот был не виноват в разочарованиях Аль-Хайтама. Но было уже поздно. Аль-Хайтам уже не мог вернуться и сказать: «Прости, я передумал». Он вышел на улицу и, остановившись, прикрыл глаза руками. Несколько минут назад перечеркнулся не только его таймер, но и все те защитные стены, которые он так старательно строил на протяжении нескольких лет. Аль-Хайтам, не задумываясь, начал судорожно расстегивать свои часы. Замок, который не вызовет трудностей даже у трехлетнего ребенка, поддался со второго раза, обнажая запястье, на котором значилась ровная линия чернильных нулей. То, что должно было стать началом новой истории, стало ее концом. Кавех смотрел в вестибюль здания широко распахнутыми глазами. Ком подступил к горлу, а все внутренности словно скрутило в тугой витиеватый морской узел, который уже не развяжешь, разве что разрежешь с концами. Он простоял без движения так долго, что двери лифта автоматически начали закрываться. Столовая уже не казалась такой привлекательной, хотелось забиться куда-нибудь, как беззащитный пушной зверек в норку, и не вылезать до скончания веков. На гнев, ненависть и другие эмоции не осталось сил, все затопило бесконечным океаном отчаяния, переливающимся в апатию. Кавех откинулся на стену кабинки и прикрыл глаза. Сколько людей оставалось без родственной души? Кавех прикинул, что процентов пятнадцать всего населения планеты, причем главная причина подобного — несчастные случаи с летальным исходом. Он же единственный, от кого отказались, без каких-либо объяснений, без слов, без всего. Кавех с остервенением вдавил кнопку тринадцатого этажа в панель. Взгляд неосознанно зацепился за часы. Он повернул руку запястьем к лицу, зависнув. Кавех, сколько бы ни отрицал, с упоением ожидал, когда его кожу украсит гордая вереница чернильных нулей, а сейчас он попросту боялся ее увидеть, потому что в комплекте с ней шло одно большое ничего. Кавех тряхнул головой и расправил закатанные рукава рубашки. Внутри разрасталась миниатюрная копия Марианской впадины, затягивая в свои недра все надежды и мечты. На девятом этаже Кавех почти оправился, насколько это было возможно в случае осознания, что до конца жизни он будет одинок, а это точно будет так, потому что никто не сделает выбор в его пользу, если выбирать нужно будет между ним и родственной душой. Он остервенело потер ладонями лицо. Тигнари определенно не стоило знать, никому не стоило. Когда двери лифта открылись на тринадцатом этаже, Кавех широко улыбался.