исключение.

— Как день? — рядовой вечерний вопрос за ужином, пока Тигнари раскладывал что-то полусырое на тарелки. Кавех навязчиво-ненавязчиво выспрашивал что-то вот уже вторую неделю. Корпорации — десятки отделов, сотни и тысячи сотрудников. Глупо было предполагать, что Тигнари хоть что-то знал о мерзотном пижоне в черном двубортном пиджаке с зелеными запонками, который разбил его вдребезги, даже не поведя бровью. Но Кавех надеялся, лелеял возможность узнать хотя бы имя. Залезать в интернет и шерстить сайт компании? Нет уж, увольте. У него не было намерений узнавать — теперь жизнь и события в ней болтались привязанным к ракетке с подписью «воля случая» пластиковым шариком. И Кавех зарекся менять положение дел. Но Тигнари ведь все той же волею случая мог сболтнуть заветную информацию, даже не подозревая об истинной ценности учебно-рабочего трепа. И вот это его вполне устраивало: это не он что-то начал, это Тигнари, просто так сложилось, просто он не мог не узнать. — Как обычно. Много бумажек, мало интересного, — пожал плечами Тигнари, устраиваясь по другую сторону обеденного стола. Махнул неопределенно вилкой с насаженной на зубчики брокколи в воздухе: — После онбординга должны перевести в лабораторию. Сразу руками что-то делать вряд ли дадут, но хоть буду ближе к науке, чем к бюрократии. — Чуть больше недели прошло, а говоришь уже как пижон. Он-бор-динг, — издевательски, по слогам повторил Кавех. — Ты в фармфирму устроился или в стартап «Пегий дудочник»? Тигнари лишь зыркнул недовольно и агрессивно принялся за несчастную брокколи; говорил одним видом «я и тебя пережую и не подавлюсь». Кавех довольно хмыкнул в кулак. В такие моменты казалось, что все по-прежнему: они только съехались в начале первых курсов, жизнь виделась дерьмовой до одури, но слабыми рассветными лучами впереди брезжило что-то великое далекое. Тигнари мечтал изобрести невероятно важное лекарство от болезни, которой пока не существовало, но которая обязательно появилась бы (и параллельно вывести десяток-другой новых видов растений). Кавех же грезил зацепиться тут, там, сям — а потом как-то стать новой Захой Хадид. Видимо, на волю случая все было отдано очень давно. Кстати, о случае. — Ты там общаешься хоть с кем-то? Или пока недостаточно опижонился? — беззлобно спросил, с неподдельным интересом вцепился в чужое лицо. Ну а вдруг? Ну а может? Ну и не идиотизм ли? — Не особо, — почти меланхолично продолжил Тигнари. — Есть еще одна стажерка — Коллеи. Милая второкурсница с нашего биофака, она немножко нервная и рассеянная, и я помогаю ей, где могу. Ну и по мелочи с руководителем отдела, куда без этого. Вместо ответа Кавех опрокинул в себя полбокала красного (единственная отрада после вездесущего кофе) — утопил в вине разочарованный вздох и постное послевкусие брокколи, будь она неладна. Следующий ужин точно за ним, вареные овощи — пытка похлеще того, что с ним ежедневно делал собственный мозг, как только рутинных мыслей не оставалось. — Завтра на ужин точно будет мясо, — обозначил Кавех тоном, не терпящим пререканий. — Я вечером буду с Сайно. И вот они снова сидели в своем настоящем, где у кого-то жизнь больше не до одури дерьмовая, а кто-то просто Кавех. Прелестно. — Тогда сегодня ты моешь посуду, — отрезал Кавех, поднимаясь из-за стола и оставляя тарелку почти полной. Следующий день не сулил ничего хорошего. С утра — ленивые бесполезные пары в полупустых аудиториях; студенты безвылазно сидели за доработками дипломных проектов, перемежая учебные чертежи рабочими с практик. В обед — полчаса на движение дверей с одной стены на другую в клиентском заказе маленькой студии из Франции, куда его взяли удаленным помощником главного архитектора. А вечером — одинокая бытовуха под саундтрек из настырных болезненных мыслей, которые травишь-травишь-травишь, а они еще живучее вездесущих тараканов, возвращаются на привычные места, противно шевеля внутренности. Кавех вернулся в свою комнату и плюхнулся на постель, не включая свет. Девять дней и сколько-то там часов и минут — ровно столько и прошло с того самого дня. Ровно столько он провел в тотальном одиночестве. Прикосновения к запястью, в которых ранее черпались силы, вызывали лишь звенящее ничего внутри. Будто абонент на том конце провода больше и не абонент вовсе. Сначала Кавеха это напугало: он провел целую ночь на сомнительных форумах с баннерами «В пяти километрах от вас…», проскролил кучу личных историй пользователей под странными никами, поставил себе диагноз «неизлечимый униженный жизнью еблан» (потом, правда, перенес его на злосчастного не-абонента). Мозг мерзко щекотала шальная мысль, что связь оборвалась. Такие случаи бывали, но — что очевидно — только тогда, когда человек умирал. Кавех упивался идеей, как в тот же день чужое тело сделало сальто от столкновения с бампером черного BMW, будто в ебаной мелодраме, распласталось теперь уже безжизненной кучей на стертом асфальте ближайшей к офису дороги. Как чужое тело барахталось лицом вниз в остывшей воде массивной ванны в каком-нибудь пафосном лофте на -дцатом этаже; в абсолютной тишине, в мутных розово-красных подтеках на запястьях. Как чужое тело растеклось под железнодорожным мостом, вмазалось своим безразличием и носом этим дурацким точеным прямо в землю, возвращаясь туда, откуда взялось. Кавех споткнулся в своем воображении о простую мысль: если что-то и произошло — только после их встречи. Не мог же он быть настолько плох, что молчаливая поездка в лифте на десяток этажей здания — повод для самоубийства?.. Бред, мерзость, идиотизм; как и все, что лезло непрошенно в голову. За окном дешево мигала вывеска нищего клуба, типичного спутника районов-окраин, где цена за аренду иногда не превышала одного отсоса в кабинке того самого клуба. Неоново-красные всполохи мерцали на стене; Кавех посчитал — с периодичностью раз в десять секунд. Он поднес запястье к глазам, сдернул часы, отбросив куда-то в подушки, и ненавидящим взглядом уперся в вереницу нулей. Может, стоило забить к чертям собачьим? Перекрыть плотными чернилами широким браслетом-обручем? Или вывести витиеватый узор, растянуть нули до бесконечностей, обнять запястье хитросплетением линий, в которых затерялось бы все болезное? Руку облизало красным с улицы: или сделать оттяжку из черного в красный, от края ладони до самого локтя? Так оригинально, Кавех, что пиздец — произведение похлеще «Изображение девочки (упрощенное)» какой-то не шибко известной французской художницы, которое золотым членом на тросе свисало с потолка несколько месяцев в небольшой галерее неподалеку. Зато сколько внимания! Кавех утопал без него. *** — Какая шлея тебе под хвост попала? — буднично поинтересовалась Хайпасия, раскладывая по отдельным стопкам документы. Слева — внутренние акты, по центру — контракты на подпись, справа — недостойное внимания нечто. — Решил выполнить план на год за месяц? Аль-Хайтам смерил бесцветным взглядом из-под бровей. Подумаешь, разобрался с парой зависших сделок, отыскал нового инвестора, подготовил пяток тендерных предложений и влез немного в процессы нескольких отделов. Сущие пустяки, казалось бы. Ускорился лишь чутка, опередив дедлайны в корпоративном таск-трекере… ну, окей, на месяц вперед. Не предел еще. — Что-то не устраивает? — Ты завалил сейлзов настолько, что они воют уже. Ослабь хватку немного, — попросила Хайпасия, устраиваясь на диване. Это значило только одно: она здесь надолго и явно хотела поговорить. Аль-Хайтам притянул по столу левую стопку к себе и взялся за ручку; все в порядке, не стоило лезть. Он проигнорировал даже недовольно-нетерпеливое «м-м?» в паре метров; правда, не стоило трогать, только хуже станет. — Ладно, — сдалась Хайпасия и вскинула руки в капитулирующем жесте. Одернула манжеты белой рубашки и, цокая каблуками по каменным плитам на полу, вышла из кабинета. Аль-Хайтам перестал носить рубашки с неделю назад где-то. Перешел на не менее строгие черные водолазки с узкими рукавами, которые не закатаешь — обязательно растянутся через пару носок, даже если исправно возить их в химчистку; ткань все равно деформировалась, оттопыривалась неприглядными мелкими волнами. Эта проблема перевешивала сиюминутное зудящее желание мельком бросить взгляд на запястье. Стала прочным щитом между сознательным и бессознательным, рациональным и дешевыми сантиментами без смысла и цели. Неделю назад он дал слабину. Как обычно сидел с Сайно за полночь в баре, лениво потягивал виски безо льда в молчаливом, телепатическом диалоге. Прислушивался к редким репликам, адресованным скорее пустому залу и бармену, чем ему. И порвало что-то на моменте, когда Сайно вдруг потребовал не планировать ничего на следующие выходные. Его парень — Аль-Хайтам не хотел использовать то самое слово — планировал вечеринку в честь дня рождения. Сюрприз должен был быть, но Тигнари (с чего вдруг он помнил имя?) не знал никого из друзей Сайно, чтобы позвать, — пришлось признаться. Отказ от Аль-Хайтама, конечно, не принимался — либо он потащит свою задницу, куда скажут, либо может идти трижды нахуй и выебать себя кактусом (не трижды, а больше). На праведном недовольстве Аль-Хайтам разошелся сначала. Проехался жестко по размякшему, раздобревшему Сайно, чуть ли не подростком обозвал. Ну правда, что за детские сопли? Вечеринка в честь дня рождения партнера, кто еще мог такое придумать и — еще хуже — согласиться? Честно, Аль-Хайтам не удивился бы, расскажи вдруг Сайно, что секс у них на шелковых простынях в лепестках роз; и какие там еще шаблоны и клише существовали. Угомонился в итоге, согласился под стальным натиском в косом взгляде, не дающем альтернатив. И уронил спонтанно: — Вот, кстати, — cдвинул ремешок часов по запястью. — Как зовут? — Кавех вроде бы. — О. О-о-о, — многозначительно протянул Сайно с каким-то сакральным подтекстом. Аль-Хайтам лишь отмахнулся, по ошибке приняв изменения в интонациях за начало очередного прогона «скоро ты поменяешь свое мнение, скоро ты поймешь». — Удачи. Сам разберешься. Все напускное дурное как рукой сняло, затопило лавиной другого. В молчаливом диалоге Аль-Хайтам остался один. Прокатывал по языку чужое имя туда-сюда. Спрашивал, а носились бы с ним, как Тигнари с Сайно, или Кавех был более сдержан? Первое — точно да, второе — вряд ли. То юное, вздорное, местами нелепое, с которым он столкнулся, не тянуло на взрослого и здравосмыслящего. Аль-Хайтам не знал о нем ничего, но был уверен — Кавех мог стать той еще занозой; вообще-то, он уже. Забился глубже верхних слоев дермы, что никакой иглой не расковырять, не достать, медленно начал обрастать капсулой, обосновываясь вопреки, но навечно, маячил иногда четко в пределах фокусного расстояния, стоило только посмотреть не туда. С этим нужно было что-то делать. Так на выручку пришли вездесущие черные водолазки, стройными рядами-стопками заполонившие полки в шкафу. Сливающиеся на теле с кожей и несчастными незыблемыми цифрами, клеймом распластавшимися где-то вне зоны доступа. Аль-Хайтам уперся локтями в столешницу и зарылся лицом в ладони. Ебаное наваждение накрыло спонтанно, выпрыгнув из-за угла водителем-лихачом, несущимся на скорости звука, перебивающим надвое позвоночник при столкновении. Впервые за неделю меж строчек бесконечных рабочих задач во внутреннем трекере всплыло вот это, с пометкой «особенно важно», с красным стикером-колокольчиком просроченного дедлайна. Мозолящее глаза одним своим существованием, без опции переместить в архив, лишь передвинуть на потом, чтобы через какое-то время напомнило о себе снова. Возможно, стоило расширить зону ответственности за пределы четырех стен офиса; клин выбивали клином, повседневное — повседневным. Аль-Хайтам как раз не купил Сайно подарок, самое время этим заняться. *** — Я помогаю тебе, только потому что ты мой лучший друг. Цени меня! Кавех завис между пролетами, перехватывая тяжелую картонную коробку, впереди еще маячили десятки ступеней от девятого до тринадцатого этажа. Символизм совсем не про него, а вот фатализм — очень даже. Девять и тринадцать — самые худшие числа, считал Кавех, у него на то была тысяча и одна причина. Одна — невероятно раздражающая и неизвестная. — Я месяц буду убираться в квартире, — раздался сверху, отскакивая от стен, голос Тигнари. — Ты хотел сказать два месяца? — пропыхтел Кавех, запнувшись о ступеньку и едва не роняя коробку. Тигнари, паршивец, молчал. И где он только нашел это ублюдское здание, где грузовой лифт не просто не работал, а отсутствовал вовсе, хотя его шахта встретила их прямо напротив черного входа издевательски распахнутыми дверьми, за которыми лишь чернющая пустота. Если Тигнари скажет, что это не последние коробки — Кавех прыгнет туда не задумываясь, предварительно спиздив бутылку вина (он запомнил, в какой из них находился алкоголь). Вообще-то, коробки — не главное. Кавеха выворачивало наизнанку от того, куда он вляпался — в подготовку дня рождения Сайно. За разъедающую изнутри зависть, ползущую вверх по пищеводу, отвоевывающую методично каждую клеточку тела, одной уборки в квартире было недостаточно; обслуживающего его во всем Тигнари до конца года — возможно. Кавех скинул новую коробку к остальным в дальнем углу лофта, потянулся наконец, разминая ноющие мышцы спины. Он за сегодня перевыполнил план по физической активности на долгие недели вперед; десяток подходов по пятнадцать килограмм за раз на тринадцатый этаж плюс спуск — силовая и кардио, которые не снились Хлое Тинг. — Что еще нужно? — измученно поинтересовался Кавех, заглядывая через плечо в длинный список, написанный от руки (о, боги) на листе в руках Тигнари. — Вот, займи свой рот ненадолго, — Тигнари протянул ему шуршащую пачку с надувными шариками. — Развесишь потом, скотч на подоконнике валяется. Возмущение застряло где-то в горле; ну, хоть не тяжести дальше таскать и не закуски по столам расставлять. Кавех вообще не понимал, зачем Тигнари все это делал — лофт какой-то нашел, кейтеринг заказал, людей собрал, теперь вот наводил марафет. Для человека, который мог организовать что-то в тысячи раз быстрее, качественнее и проще — буквально за одно нажатие кнопки «Оплатить», отсыпав деньжат нужным людям. Кавех считал, что практичнее, когда один — выпускник на практике и с вечерней подработкой фармацевтом в аптеке, а второй — выше средней руки спортсмен (Олимпийская команда по биатлону ведь что-то серьезное), устроить что-то на двоих. Неброское для сторонних, важное друг для друга — да хоть альпак в контактном зоопарке покормить-потрогать и поесть мороженого после. Но уж точно не пытаться устроить празднество на большую компанию. — Сделано! — презентовал Кавех окликом через все помещение, торжественно раскидывая руки и держа шары «на ладошке». — Скоро должны прийти музыканты, объяснишь им, что и куда. Кавех иррационально негодовал: повезло же Сайно на самом-то деле. Тигнари был сущим золотом в горе бижутерных безделушек; с ходу не разглядишь ценность, признаёшь только наметанным глазом. Кавех сразу что-то увидел, но окончательно разобрался, когда они съехались. Тигнари — само тепло и забота, как флисовое покрывало в осенний период без отопления и бездонная чашка горячего какао с маршмеллоу. Впрягался в любую проблему, будто от решения зависела его собственная жизнь. Варил по утрам кофе со смородиной и лимоном, хотя сам такой не пил. Подкладывал в карманы курток и сумок пакетики сахара на случай, если на еду времени (зачастую денег вообще-то) не будет и мозг начнет загибаться от отсутствия естественных бустеров. Слушал всегда внимательно, чутко подмечая самому незаметные мелочи. Говорил то, что правильно, когда казалось, что все вообще-то неправильно. И накрывал тем самым пледом, если сон заставал на диване в гостиной или за столом на кухне. Каким-то таким человеком Кавех раньше рисовал свою родственную душу. Ну, может, малость постарше (если парень) и чуть состоятельнее (без привязки к гендеру). Как жаль, что мечты на то и мечты — они имели свойство не сбываться. — Во сколько начало? Хочу успеть слинять до прихода, — Кавех неопределенно повел рукой в воздухе перед лицом Тигнари, — этих всех. И даже не проси меня остаться: после старперских анекдотов Сайно, которые он в какой-то момент точно начнет рассказывать, тебе придется вызывать труповозку, чтобы вывезти мое бренное тело с пробитой лобной долей. — Может, вина? Тигнари всегда знал, чем его купить. Пожалуй, можно было и остаться ненадолго. Бутылки на две-три — не больше. *** — Ты противный манипулятор иногда, знаешь? — шепотом взвыл Кавех на ухо Тигнари. Вино оказалось на диву прекрасным, но даже вяжущая кислинка на корне языка и мерная легкость в конечностях не спасли от липкого испанского стыда. Сайно действительно зачитал подборку анекдотов; что важно — коронных. Что важно — такие напечатать могли только по рофлу на сайте «Топ-100 классных приколов из прошлого века». Музыкантам на мини-сцене впору было сыграть что-то из мема про Роберта Уайди — прекрасно дополнило бы сюрреалистическую тишину и неловкость редких улыбок в их небольшом кругу. — Я умываю руки, прости, — также шепотом оповестил Кавех, отставляя недопитый бокал на ближайший столик и утекая куда-то в сторону двери. — Не смей, — шикнул Тигнари, ловко ухватив за рукав толстовки. Добавил просяще: — Не оставляй меня одного. Кавеху хотелось в ответ бросить резкое «ты же меня оставляешь», но сдержался вовремя. Картинно закатил глаза и сделал шаг на прежнее место. Перетерпит в конце-то концов, не так уж все и плохо — и вина на столах и в коробке было еще предостаточно (в случае чего можно перейти на неприкаянный одинокий джин, спрятавшийся за горой всякого на подоконнике). — Три месяца, — на что Тигнари благодарно сжал его пальцы. Три месяца точно растянутся в вечность, посчитал Кавех, когда под ребрами что-то кольнуло, заставляя обернуться на сто восемьдесят градусов. В черном шерстяном пальто и светлых брюках, навесивший на лицо ровную натянутую улыбку, пожимал кому-то руки человек, которого здесь быть не должно. Возможно, мелодрамы, которые Кавех втихую смотрел одинокими вечерами, не такие уж и глупые; да и девчачьи любовные романы были не лишены смысла? Другого объяснения такой подлейшей случайности у него не находилось, сколько бы ни искал. — А это кто? На шесть часов, — Кавех скрытно ткнул пальцем в нужную сторону. — О! Это Аль-Хайтам — лучший друг Сайно и один из топов «Академии». Ну, компании, где я работаю-стажируюсь. А что? — непонимающе уточнил Тигнари. — Дурной тон приходить на день рождения лучшего друга с опозданием в три часа, — только и ответил Кавех, не в силах отвести взгляд от чужой фигуры. Он по-прежнему держал в строжайшем секрете постыдную тайну нулей. Сайно, стоявший плечом к плечу с Тигнари, еле заметно ухмыльнулся — ровно с той же эмоцией, что днями ранее в баре после полуночи; которую Кавех, конечно, не знал и не мог угадать. Да и не стал бы: сейчас все внимание сконцентрировалось в одной точке. Что удивительно — внутри плескалась лишь злоба, грозилась взорваться бунтовской бурей желания намозолить глаза, привлекая к себе все внимание мира; одного конкретного человека. Но вместо этого Кавех насилу отвернулся; пустые траты усилий — не его компетенция, внутри, если присмотреться за вздорную рябь на поверхности, на самом деле ничего не толкало к действиям. Наоборот, окатило ледяным спокойствием, будто в прорубь зимой окунулся. Не свойственное состояние от слова «совсем», но тело Кавеха приняло его как родное, обернулось в него будто в саван. Столкнутся в итоге — ладно, затеряются между других гостей — пожалуйста; пусть этим распоряжается кто-то другой. Встреча лоб в лоб все же случилась — все так же по законам жанра. Кавех распахнул дверь туалетной кабинки, поправляя свободной рукой подол толстовки, встретился взглядом в зеркале над раковинами. Вспыхнул лишь на мгновение, с запоздалой надеждой, что ни один мускул на лице не дрогнул, и невозмутимо пристроился рядом, подставляя ладони под горячую воду. Она впилась в кожу тысячей игл, будто только с мороза пришел в теплое помещение. Ледяная корка звонко трескалась вопреки воле, наружу пробивалось что-то тревожное, неприемлющее тишины. — Аль-Хайтам, значит, да? — не поднимая глаз от раковины. — Неприятно познакомиться. — Не вижу смысла в разговоре, — прозвучало в ответ. — Действительно, — поставил точку Кавех и стряхнул капли с рук. Без намерения задел локтем, обходя по дуге к сушилкам, и тело протрясло мощной волной; неловкость, стыд, самая капля жалости — из родного по-прежнему ничего, но все равно мягко оседало где-то на донышке легких. Кавех почти затравлено зыркнул в зеркало, ловя напряженный зрительный контакт, почти открыл рот, как… — Пожалуйста, не говори ничего, — колотым льдом посыпалось к ногам. — Мудила, — резюмировал, хлопнув дверью. Вечеринка закончилась — для Кавеха точно. Бутылка джина обосновалась в широком кармане на животе (жаль, не бездонный, еще бы чего прихватил) и приятно холодила перегретые горячей водой и сушилкой руки. «Жду завтра дома», — попрощался с Тигнари. Пробил кулаком кнопку первого этажа пассажирского лифта. Утопил липкую жижу из чувств в початой на улице бутылке. Тигнари теперь ему точно должен; осталось придумать, что способно компенсировать развороченное до основания нечто с именем Кавех. *** — Уже уходишь? — Появились дела, — отчеканил Аль-Хайтам. — Ну-ну, — подозрительно смешливо прокомментировал Сайно. К нему под руку, на законное место, тут же подтек Тигнари. — Что-то случилось? — Самое смешное, что я слышал и видел в жизни, — Сайно оставил короткий поцелуй на виске Тигнари. — Расскажу потом как-нибудь.