Рассветы и закаты

Юра ещё ребёнок. Он носит длинные носки, наотрез отказываясь от колючих колготок; он читает короткие рассказы из сборника; он смотрит мультики, но только краем глаза, пока это делает младшая сестра. Юре двенадцать. Жизнь начинается густо, но не ярко, она наполнена событиями, но не эмоциями. Все слишком долго всё скрывали, чтобы сейчас быть искренними, хотя бы на долю. Юра обожает сидеть на подоконнике, когда никого нет дома, а это бывает часто. Мама с папой на работе, а сестра в садике. Пустота. А за окном всегда что-то есть, и всё красивое, понятное, искреннее. Вот берёзка благоухает, свешивает усталые ветки, опускает листья ниже. Ей осенью лучше, чем летом. Летом нужно быть такой яркой, что хочется лишь вздохнуть поглубже и пошуршать листопадами. Иначе дерево останется без собственной поэмы, а этого никак нельзя допустить. Всегда нужно быть красивой. Но поздней осенью это не так важно. Качаются на качелях дети, маленькие, младше, чем Юра. Юра уже взрослый, раз взрослее их. Огромные оборванцы-куртки подпрыгивают вместе с детьми, только и сверкает то красным (тёмным, багровым), то синим (почти чёрным). Тусклое солнце плаксиво и нежно отдаёт последние капли тепла в этом году. Его лучи настолько прозрачны, что солнечные зайчики растворяются и становятся солнечными медузами. И небо под стать: синее, немного серое. Юра слезает с подоконника чуть ли не задевая мамины горшки с цветами. В зеркале стоит беспорядочный огонёк, с рассыпающимися по голове волосами и футболкой огромной, батиной. Юра не задерживает взгляд на зеркале, потому что оно висит высоко, и увидеть себя ниже пояса не получается. Но босые ноги у него все в синяках и мелких царапках: опять то дрался, то лазал, где попало. И ему это вроде нравится, но дома на подоконнике совсем по-другому мир ощущается. Всё странное, пресловутое и глупое, но за окном по мокрому асфальту плавают солнечные медузы и мирно поскрипывают качели. Хочется перестать общаться со всеми, с кем Юра знаком. Сегодня мама придёт пораньше, значит, нужно полить цветы, чтобы она не расстраивалась. А мама вполне может это сделать. Не только за иссыхающие цветы. Мама злится часто, но приемлемо. Юра даже не обижается, расстраивается, иногда может заплакать, но только чуть-чуть! Мама закрывает глаза, садится на стул на кухне, задёргивает шторы и плачет, шепча что-то наподобие: «Мать никому уже не нужна! Батрачу и батрачу, батрачу и батрачу… никто меня не любит в этом доме…» Юра в такие моменты идёт в туалет и сидит там некоторое время, пока не успокоится сам и не успокоится мама. Она добрая, нежная, любящая. Но ранимая. Нет, даже не так… раненная. Ей бы помочь, но Юра не умеет. Маленький ещё. Она врёт, что плачет просто так, без причины. Юра не спорит. Юра, наверное, ещё ребёнок. Он запирается в комнате и пытается забыть сегодняшний-вчерашний-завтрашний день; он ненавидит учиться и хочет гулять ночами; он стесняется носить очки и надевает их только в крайнем случае. Юре шестнадцать. Вся жизнь впереди, но нравоучения молчаливого ранее отца, заметно смешат. Мать стала разговаривать исключительно на повышенных тонах, перекрикивая соседей в два раза, а отец молча её выслушивает и грозится ударить. Юра сглатывает и долго об этом думает. Скорее всего папа говорит неправду. Юра в ругани обычно не участвует, в отца пошёл, так же молчит, но потом выговаривается так, что его только из дома теперь выгонять. Стыдно, но Юра не извиняется, не может. Он запирается в своей комнате, которую делит с уже одиннадцатилетней сестрой. Она сидит на подоконнике и смотрит в окно. Там всегда что-то есть, и Юра завидует своей сестре, он этого больше не видит. Юра думает, что у него нервный тик, депрессия, биполярное расстройство и вообще все болезни этого мира. Но потом загоняется, что надумал и вообще мир несправедлив, и если бы Юра был Богом… Вечереет, солнце опускается за горизонт, теперь обои неприятно желтят. Юра отворачивается к стене. Глупо так, просто, чтобы не замечать ничего вокруг. Хочется спать, хотя часы на стене упрямо указывают на шестёрку. В ноябре темнеет раньше. Юра не сделал уроки, только математику, остальное доделает перед уроком. Сегодня устал и хочет спать. Школа старая, убитая. Учителя пережившие войну. Не Великую Отечественную, а между восьмыми «А» и «Б» классами. Юра в девятом «В». Не застал. Глаза слипаются, но он продолжает улыбаться, сидя за разрисованной партой. Она уже почти белая от замазки, но почти синяя от ручки. Как так вышло — непонятно, но разбираться в этом бесполезно, иначе всю школу отмывать придётся. За второй партой сидит Настя, красивая, но неискренняя. Юра к такому привык с десяти лет, но не смирился до сих пор. Смотреть на неё — приятное занятие, но разговаривать — бесполезное. Боль под рёбрами бьёт иногда. Мама говорит: «От нервов, всё от нервов… вот выведите меня когда-нибудь…». Ей нельзя не поверить, но вполне можно пропустить мимо ушей всё остальное. Но она, наверное, не полностью права. Есть и более конкретная причина. Юра уже взрослый. Он упорно учится, игнорируя сон, как явление; он шутит про секс и смерть; он засыпает с мыслями, что завтра вполне может получиться лучше, чем сегодня; он питается лапшой быстрого приготовления и рисом по праздникам. Юре двадцать четыре. Он свыкся со всем, чем только можно. Ну почти. Искренности ему не хватает до сих пор. Восполнить её дефицит никто не может, но они и не пытаются, а Юре только и остаётся, что вывозить на своих похабных шутках. А жизнь слишком спокойно идёт, чтобы продолжаться вот так, поэтому через некоторое время Юра встречает Никиту. — Чел, дай одному побыть, не еби мозги, я бы пообщался с кем угодно, но не с тобой, — Говорит парень, протирая усталые глаза. Юра видит его не впервые, они учатся вместе. Вот только этот парень ему казался замкнутым, а теперь он слушает его больше. Вернее сказать «подслушивает», но все разговоры были услышаны случайно. Юра заинтересовывается быстро, приближается, предлагает общаться. Никита смотрит свысока, но соглашается, снизошёл, так сказать. Юра говорит слишком мало и много одновременно, он случайно рассказывает о своей сестре, потому что она классная, о родителях, которые требуют звонка, о русском рэпе. Юре стало неловко, ведь Никита молчал долго и слушал не прерывая, а обычно говорит только он. Они уходят с какой-то вечеринки на рассвете, Юра смотрит на розовых солнечных медуз, плывущих по асфальту. Никита прикрывает глаза, ластясь под мягкие потоки ветра. Его сердце переполняет чувство сочащейся искренности. Ему трудно не верить, потому что он говорит убедительно, от сердца. Сейчас он от сердца молчит. Так тоже можно. Юра не хочет лгать такому человеку. — Надеюсь, ты останешься в моей жизни. Ещё немного и я влюблюсь в тебя по уши. Никита не верит, поэтому смеётся. Не привык, что же теперь… Никита поджимает губы и поднимает взгляд, смотрит глаза в глаза. Они уже вскоре приходят домой к Юре. Там бардак, беспорядочно навешаны на стены фотографии. Ему нравится вот так, когда странно и фриковато. — Ты же понимаешь, что я чересчур пиздатый для большинства людей? — В очередной раз начинает. — Никит… давай рассвет посмотрим. Тот раскрывает глаза шире от неожиданности, но подходит к окну. Юра залезает на подоконник, так лучше видно. За окном всегда что-то есть. Никита опускает взгляд в пол, где гуляют розово-жёлтые лучи, они просачиваются сквозь светлые шторы и крутятся, крутятся, крутятся… Никита прекрасный, ведь он отвечает честно: — Ты настолько ублюдок, но я не знаю, почему так думаю. Ты хороший, но ужасный. Юра в ответ посмеивается и не может ничего сказать, только кивает пару раз. Никита — пожелтевшая от гниения страниц книга. Никита — глубоко уничтоженный человек, которому стоит меньше рвать у себя душу. Никита — прямолинейный некто без имени и чувств. Его чувства прячутся за правдой. Он задерживает взгляд на Юре, изучая, высматривая лёгкие сокращения мышц на лице. Никита целует тихонько в щёку. Этого можно было даже не заметить, но Юре такие моменты забыть невозможно, как и упустить их. Юра такие моменты хочет продолжать.