Рассветы и закаты

Никита ещё ребёнок. Он не читает скучные книги, потому что они совсем пустые; он рисует на полях в тетрадке точки самой чёрной ручкой; он смотрит на бездомных котов и безумно хочет забрать их всех домой, ну хотя бы одного. Никите двенадцать. Наивнее возраста и не придумаешь. Это чёткое разделение на плохое и хорошее, на красный и зелёный, но вот Никита уже который раз начинает идти на жёлтый. Не стыдно, потому что никто не обвиняет. Все такие приторные, не могут быть интереснее, чем сточная картинка счастливой семьи. Никита освоил компьютер рано, но сидеть в нём нельзя: вредно для глаз. В окно светит Луна, она так красиво сочится через шторы пока Никита смотрит. Ему не то, чтобы интересно, но скучнее занятия не придумаешь, чем пытаться безуспешно заснуть. Сегодня мысли не шли. Стоят на месте и не двигаются от окна ни на шаг. Глупо… ну и ладно. Никита думает по-взрослому и делает так же, потому что иначе нельзя. Никита собранный и умный мальчик, прекрасно учится и всегда смотрит в пол. Родители кивают на хорошие оценки и иногда мама может погладить по голове. Этого недостаточно, но его всё ещё отпускают гулять, этого, наверное, хватит. Никита вновь приносит домой пятёрку по румынскому. Папа говорит, что так и должно быть, а ещё, что у Никиты совсем нет социума, и пора заводить друзей. Он в ответ кивает и держит руки за спиной, немного покачиваясь. Неловко. Никита расчёсывает тёмные-тёмные волосы, они даже немного вьются, но он коротко стрижётся, поэтому этого совсем не видно. Рассветает уже скоро, но Никита к тому времени засыпает и не видит розового неба. Обидно, но вот завтрашний закат он видит и улыбается, нежно прикрывая глаза. Хорошо так, невероятно. Радуют такие вещи, друзья не нужны, если есть закаты. Закат прекрасный, волшебный, особенный. Яркий и тусклый, светлый и тёмный. Разный. Люди одинаковые, Никита их не различает. Никита, наверное, ещё ребёнок. Он часами напролёт смотрит в телефон, без потребности видеть реальность; он грубит родителям и запирает комнату; он создаёт самые грустные плейлисты во всём интернете; он хочет найти себя, но ничего для этого не делает. Никите шестнадцать. Типичный подросток, типичнее не придумаешь. Хотелось бы видеть кого-то другого на его месте, кого-то вежливее, спокойнее, социальнее. Кого-то идеального. Но с Никитой сложно, потому что он слишком много знает, одновременно с этим ничего не смыслит в жизни. Смеётся с пошлых шуток на семейных застольях, даже если они не смешные. Он делает это, лишь чтобы позлить родителей. У него это получается, мама долго-долго отчитывает Никиту после, а тот на середине уходит, ядовито улыбаясь. Ему это приносит удовольствие. Уничтожать себя втайне ото всех, но рассказывать об этом каждому человеку, приближавшемуся на метр ближе, чем положено. С Никитой невозможно, поэтому он привлекает чужое внимание напыщенной прямолинейностью. Так проще. Люди хотят быть хорошими картинками, Никита хочет стать полотном Мунка. Никита — пушечное ядро, которое попадает туда, где его пытаются понять. Никита — смесь чёрных толстовок и синяков под глазами. Никита — недополучивший внимание ребёнок, и он это тоже расскажет всем, кто его знает. Это больно и непонятно, возможно, бессмысленно. Мир покрасился в чёрно-белый, теперь никто не видит серого, только исключительное «хорошее» и исключительное «плохое». К этому легко привыкнуть, но нельзя понять, раньше мир имел более сложное строение, а сейчас художник изучает композицию пятнами, поэтому нет объёмов, как нет чувств глубже тех, о которых легко рассказать. Поэтому Никита не говорит о том, что при разговорах о эмоциях, он их не испытывает. Нет ни волнения, ни облегчения, ни злости, ни грусти. Ничего нет. Пусто. И это объяснить труднее, чем то, что мама говорит, что вообще не хотела его рожать. Говорить говорила, а что же Никите от этого… Никита уже взрослый. Он ненавидит свою работу, учёбу, всех знакомых и людей в целом; он вместо порно включает подкаст о комплексах; он тщетно пытается читать «взрослую» классику, поэтому берёт в библиотеке «Преступление и наказание». Жить бы хорошо, но это не будет лучше. Никите — возможно, миру — нет. Глупо, но никто не стремится сделать жизнь кого-то одного прекраснее. Вернее, совсем не глупо, а наоборот, умно. Глупые просто такие мысли. Они не имеют контекста и абсолютно бесплодны, не предшествуя серьёзным размышлениям. Родители не пишут и не звонят, это неприятно и издевательски с их стороны, но и Никита не собирается брать трубку в случае чего. Не готов. Возможно позже, просто потом. Друзья не появляются, и приходит осознание, что у Никиты совсем нет социума. Это было предсказуемо с детства. Хотя нет… социум есть, нет близких. Нет тех, кто сам бы мог рассказать что-то. Что угодно: про животных, бытие, смерть. Этого было бы достаточно. Но говорит только Никита, другие словно разучились. А потом произошёл он. Случился Юра в скучной жизни. Подошёл с толикой стеснения и завёл неброский разговор: — Привет, я Юра, знакомишься? Никита остолбенел, попытался было отнекнуться, но новоиспечённый знакомый продолжил: — Ты сказал, что пообщался бы с кем угодно. Я думаю, что вполне подхожу на эту роль. Это не могло не вызвать лёгкую улыбку, но Никита напряжённо свёл брови к переносице. — Ну… окей? Учти, что я слишком пиздат для остальных. Я Никита, но ты можешь звать меня за пивом. Юра в ответ еле слышно засмеялся, хотя шутка банальная и до ужаса противная, такая… ну, стыд. Её сочли согласием. И Юра начал говорить. Про семью, учёбу, детство… Никита заслушался, утопая в словах. Сегодня он нашёл кого-то лучше. Кого-то, кто умеет поглощать словами, смеяться часто, почти от каждой фразы, не принуждать к словам. К словам, которые Никита говорил каждому, кроме Юры. Юра обделён? Скорее наоборот, он особенный. Они выходят на улицу. Никита тут же вдыхает глубже, пропуская через себя проблески солнечных лучей. Скоро они пропадут, оставят подле себя лишь непроглядную ночь. Но она будет освящена фонарями. Хотя… на часах три утра. Ночь уже прошла, наступает утро. Дома у Юры уютно. Большие окна и плакаты на стенах. Никите не хочется здесь присутствовать — он сюда не подходит. У него дома светло: белые стены, пол, шкафы. Как в больнице живёт, без изюминки. Нужно иметь опору, потому что здесь слишком хорошо. — Ты же понимаешь, что я чересчур пиздатый для большинства людей? Никита думает, что этого достаточно и плюхается на мягкий диван, заменяющий кровать в полной мере. — Никит… давай рассвет посмотрим. Нет, это так нельзя. Никиту с рассветов дёргает, убивает, заставляет дрожать. Юра что-то знает, читает между строк и отводит пытливый взор, пуская его по комнате. Никита рассветы ненавидит, они о чём-то напоминают, поэтому он опускает голову и рассматривает пол, поднимаясь с дивана. Юра — что-то ужасное и неминуемое. Юра — человек, который ещё не убит горем. Юра — оптимист-гомеопат среди квалифицированных врачей. Он наблюдает за бежевыми облаками за окном, прикрывая глаза. Хочется забыться чуть больше, позволить себе глупый поступок. Никита хочет стать чем-то большим, чем просто картинка. Он должен дышать глубже и не думать о последствиях, его жизнь и так состояла из этого. Из последствий. Никита целует Юру в щёку. Невинно и легко, так, что можно отступить, сбежать и не вспоминать никогда, это будет просто. Но Юра поворачивается в сторону Никиты, смотрит напористо, так, что невольно припечатываешься к подоконнику без возможности уйти. Юра нежно гладит по тёмным волосам, перебирает прядки и улыбается по-своему тепло. Так, как Никите обычно не улыбаются. Нужно начинать отращивать волосы, хочется, чтобы они продолжали виться.