Часть 1
Сион не теплый. Нихилус — тем более. От кожи ощущение холодного, липкого пота. Совсем не жарко. Совсем не холодно. Только пробивает мурашками, когда чужие руки проходят вдоль ребер. По ощущениям — копошение в открытой ране. Только эта рана глубже телесного. Самые глубокие ощущения. Переплетаясь кровью, болью, поцелуй неизвестности с мертвым. Все сгнивает и рассыпается, теряя силу и волю к жизни. Все исчезает и разрушается под гнетом чужой Силы. Сион целует руку, что может и приласкать, и убить. Ему не привыкать к смерти — тяжело дышащей и пытающейся угнаться за ним. Он быстрее. Его воля тверже. Его желания глубже, чем сама жизнь. Он… Он еще может. Он. еще. может. продолжить. не. жить. Нихилус сжимает в объятьях. Никто не властен над ним. Никто, кроме того проклятья, к которому сам себя приговорил. От неприкрытой ласки — дурно. И он обманываться бы хотел, если не чувствовал сам свой удел.
Сион не теплый. В холодном поту, всегда напряженный, усталый и злой. Даже когда чужие руки проходят вдоль ребер и заставляют жмуриться от пробегающих мурашек. Откинуться головой на чужое плечо, взглянуть из-под полуприкрытых ресниц на виновника. Тяжело. Язык присох к нёбу — да и что говорить. Ему. Молчаливое согласие лучше всяких слов. Но ему слова и не нужны. Ему нужен сам Сион. И он дает. Дает и сам пытается разобраться почему. От очевидного ответа сразу отмахивается. Он еще не сошел с ума… Он выдыхает прерывисто от руки на члене. От губ на шее. Блять. Губы и зубы, впиваясь под кожу, целуют, кусают, вороша раны. И это… блять. Затем кровавые губы утыкаются в щеку. Передергивает рефлекторно — в этом мало приятного, но по-своему нежно. По-своему странно близко-больно-хорошо. А по-другому и не могут. И словами, конечно же, не скажут. Завлечь в соленный поцелуй, и Сион отвечает. Он, конечно, не теплый, но и не холодный. Ох-ох-ох, совсем не холодный! Он яростно отыгрывается, скидывает рукой надоевший до чертиков капюшон, сжимает волосы — вихри мрака, в кулак. Вглядывается в глаза, сам вжимаясь в уста. На какое-то мгновение боль покидает. На какое-то мгновение есть лишь мгновение. Сион безмолвно выгибается, пачкая чужую руку, что не останавливается ни на миг. Это могло бы смутить, будь это впервые, будь это лишь раз. А не определенная периодичность. Высокая частота. Он пытается отдышаться, но разве ж кто-то даст? С плеча отталкивают и прижимают к столу почти небрежно. Почти, если бы не последующие поцелуи в шею. И дальше по спине. Пробирает, и он, упершись руками в поверхность, выгибается в спине, выглядывает через плечо. Прочитать эмоции Нихилуса трудно. Иногда кажется, что и нет там уже ничего помимо всепоглощающего голода. Сион не знает, что он ищет, что ожидает увидеть в мертвых глазах. Рука по-хозяйски оглаживает ягодицу, приспускает штаны ниже, по щиколотку. Вторая — сжимается на члене, почти до боли. Чуть сильнее, чем надо, но Сион молчит. Сион длинно выдыхает через нос, когда хватка ослабевает, и тогда «так как надо» превращается в «так не может быть». На контрасте все всегда ярче. Нихилус тяжелый. Резкий. Напористый. Но это приятная тяжесть. Резкость. Напористость. Сиону, пожалуй, следовало бы сказать. Спросить. Вытребовать. Но он молчит. Ему кажется он и так молчанием слишком много сказал. Он не отдает отчета низкому хриплому стону. Он закрывает глаза, позволяя чужому имени сорваться с губ. Почти жалобно. Почти благодарно. Почти зло.
