liqueur

Дазай дышит все громче и тяжелее, он хмурится и былой насмешки в глазах больше не осталось. Сперва Дазай застыл, увидев лицо Достоевского. Но потом стало страшно, когда он увидел в его глазах не смиренную покорность и холодное спокойствие, как всегда, а настоящие слезы. Достоевский никогда не плакал, когда их наказывали. И Достоевский никогда не злился на Дазая за то, что чаще всего именно из-за Осаму он терпел все эти унижения. Они всегда вместе. Дазай хочет забыть слезы Федора. Дазай Осаму проблемный. Дазай — олицетворение всего наихудшего. Дазай не нужный, Дазай сломан, Дазай — это смерть и несчастье. И он это знает. И все это происходящее сейчас только обостряет все его восприятие самого себя. Его лицо потемнело — все его мысли сгущаются, опасные, темные. Грязные. Отвратительные. Зловещие. Достоевский никогда не сердился на Дазая, никогда не говорит, что он во всем виноват. Так какого хрена он причиняет боль моему брату, моему Федору? «Наставник, это удивительная вещь, просто я читаю руководство по воспитанию юных наследников, которое столько лет передавалось от учителя к учителю этого королевства, — голос Дазая спокоен и тих, но он все еще ребенок, поэтому испытывает легкий страх перед кем-то, кто старше и сильнее физически, но он старается таким образом отвлечь внимание на себя. — В этом 900-страничном трактате я прочитал каждую страницу, чтобы понять, как далеко наставник может зайти в своем воспитании». Дазай поджал губы, а затем сжимает руки в кулаки, чтобы, наконец, поднять взгляд — чтобы вызывающе посмотреть в глаза наставнику. В этом взгляде есть гнев. Но гнев только во взгляде, потому что дазай улыбается — эта улыбка выбивается из общего его образа. «В королевских семьях достоинство детей короля является самым важным, что они могут иметь, и наставнику позволено действовать таким образом, чтобы это не задевало достоинства юных наследников короны. О запрете телесных наказаний конечно ничего прямо не сказано, но если вчитаться… неужели в пятнадцать лет психика перестает развиваться? Получается, что наставник посягает на царское достоинство, а это уже может угрожать не только моему брату или мне, но и самой короне. То есть ни я, ни мой брат не сможем быть психологически устойчивыми на троне. Ах! Должен ли я рассказать об этом моему отцу? — он обхватывает свое лицо ладонями, закусывает губу и переминается с ноги на ногу, как будто действительно собирается уйти и рассказать. — Честь моего брата уже пострадала в любом случае, и также у него уже будто отрезана нога, а вы продолжаете его бить». Дазай становится все более серьезным и спокойно указывает пальцем на бедро Достоевского — видите ли вы там красную полосу? и я тоже вижу. Федор не меняет своего положения, продолжая стоять с опущенной головой. Он не утирал свои слезы, и они только высушили кожу: он просто жалкая пятнадцатилетка и статус Его Величества не спасет его от боли, скорее наоборот, это заставляет его принимать это как должное, хотя и приправленное роскошью. Все же он не наследник, он никак не сможет ответить, не взойдя на престол. И в этом его проблема: нахлебник, которому посчастливилось получить билет на лучшую жизнь. Но помимо королевской крови в нем течет иная с непонятной родословной, способная очернить репутацию монарха. Его надо воспитывать, подавлять, выбивать. Но Достоевский все помнит. Дазай снова блещет своим умом, ни на что не затыкается и говорит-говорит-говорит. Он звучит обыкновенно, Достоевский слышит эту привычную улыбку в голосе Дазая. Но где-то глубоко внутри есть что-то по-настоящему вызывающее. Федор уже не плачет, дышит ровно, хотя колени у него предательски трясутся от боли, а из-под челки он легко позволяет себе улыбнуться. Собственно как обычно. Дазай обязательно прочитал эти девятьсот страниц, он обязательно вспомнит каждую цитату, чтобы защитить свою честь. Вот так. Как всегда. Дазая ударили не розгой, а наставнической рукой по губам. Это еще более унизительно. «Ваше высочество, похвально, что вы умеете читать, — чеканит каждое слово наставник, и становится ясно, что его страстная речь совсем его не впечатлила. — Но это ты вы одни угрожаете короне. Доложить ли мне его величеству о возможном покушении на настоящего наследного принца?» что за х- В любом случае трудно отнять честь у человека, у которого ее даже не было. Дазаю бьют по губам, и он рефлекторно делает шаг назад, прикрывая губы ладонью. Неприятно, но терпимо, его не в первый раз так унижают. Дазай выглядит все равно нахально — с этой нескрываемой надменностью. Я лучше тебя. Я выше по статусу, и ты это знаешь. Затем я точно сам снесу тебе голову с плеч, дорогой блядский наставник. Недооценивать Дазая Осаму — самая большая ошибка. Достоевский закрывает глаза, когда слышит удары розги. он видел это десятки раз, столько же слышал и чувствовал на себе, но только сейчас это казалось более жестоким. «Не думайте о себе слишком много. Ты никогда не поднимешься на более высокий уровень, но мой долг как наставника не дать тебе опуститься ниже». Это больно. Все знают, что дазай так ненавидит боль, что причиняет ее себе. Может ли кто-нибудь сделать это более болезненным, чем его собственная жизнь? Неа. Осаму поджимает губы — его бедра горят от боли, он чувствует, что боль становится все острее, невыносимее, но он позволяет себе величайшую роскошь — улыбку. Помимо этой улыбки, он еще и поднимает взгляд на наставника. «Если ударишь чуть ниже, будет больнее, попробуй», — он всегда такой. Все равно наставник не так страшен, как сама смерть (дазай видел это своими глазами). Такие люди, как наставник, его не пугают, они слабы. Бесполезные гребаные твари. А еще он чертовски зол. Дазай опускает голову — так, что за его волосами не видно ни улыбки, ни взгляда. Он смотрит на Достоевского. Он готов долго и нудно терпеть, страдать вдогонку и выть демонстративно так, что даже горничным стало бы жалко, затем сигме, затем достоевскому, но федор делает неожиданное и дазай может даже затаить дыхание. Вот такой необычный способ самоистязания он нашел! У Достоевского всегда были мысли в голове: о порошке, подмешанном в утренний чай, о пожаре в закрытой спальне или хотя бы о подлой подножке. Это нормальные чувства к учителям, Федор знает, что их испытывают абсолютно все: неизбежная часть обучения. Но когда звук розги превращается в ровный шум, он падает на колени. «Мы приносим наши глубочайшие извинения, — его собственный голос звучит слабо, но все же смиренно, как и подобает студенту. — Это было действительно недостойное поведение, выходящее за всевозможные границы. Ни о каком смещении наследного принца не может быть и речи, мы забыли себя в своих играх, но никогда не забудем о своем месте рядом с истинным монархом. мы осознаем свою ошибку и примем любое наказание». Он не смотрит в лицо наставнику. Ждет, слушает. И розга действительно больше не подает звука. «Оно будет», — исподлобья поднимает взгляд Достоевский: черты лица наставника смягчились — он удолетворен. Дверь снова открывается. «Это все на сегодня. вы сорвали лекцию, за это предусмотрено еще одно наказание. А пока идите отсюда. К завтрашнему дню выучите материал, который мы не успели пройти сегодня». Наставник выходит из комнаты, а Достоевский еще какое-то время продолжает стоять на коленях, потому что знает, что через несколько секунд он снова вернется. «И если я увижу тебя снова, одной розги будет недостаточно. Я не позволю моральному разложению прямо во дворце». Достоевский считает до тридцати — именно столько шагов нужно наставнику, чтобы свернуть за угол, и на всякий случай считает еще один до десяти, когда сжимает руки в кулаки и морщится. «Я его убью», — он проговорил сквозь зубы. Дазай не любит тишину, он запоздало заметил, как он крепко сжал ткань своих же штанов, как бы борясь с головной болью, так что их уже нужно погладить. Наставник уходит, и Дазай упал на колени рядом с Достоевским и кладет свою голову на чужое плечо, поднимая свой усталый взгляд на дверной проем. «Мы его убьем», — Дазай спокойно поправил уже с насмешкой в голосе. Он не хочет поднимать голову — плечо Достоевского теплое. «Убийство не лучшая идея», — Федор это осознал, когда он снова обмазывал свои бедра охлаждающей мазью. Это на удивление легче делать самому и это определенно то, что не ожидал наставник, запрещая горничным помогать. Но он понимал, что он почти погиб и уже не может ждать до своего восшествия на трон. После наказания наставника Дазай все еще не осознал запреты. В отличие от брата, Дазай был исключительным актером, особенно женщины к нему располагались. Ему пятнадцать, он привлекателен, харизматичный да и с кровью на бедрах: «Ой, я не могу, я думаю скоро умру… и это даже не двойной суицид с прекрасной леди!» — и все уже готовы ему помочь. Дазай попал в лазарет и продолжил флиртовать с сорокалетней женщиной, лежа на животе и покачивая ногами. Затем с лицом полным застенчивости рассказывает, что у него некоторые проблемы с дефекацией — какого-то рода дерьмо из него не выходит. Когда женщина отворачивается, в глазах Осаму можно увидеть самого дьявола. Проблем у него конечно же нет. «Каждый день, будь то рабочий день или выходной, он встает в 5.20 утра, — Федор начал как только он зашел в покои Дазая, — он принимает ванну сорок минут, затем завтракает со слугами в 6.10. Всегда одно и тоже: черный чай и круассан. Потом прогулка до 6.40, дальше все уже ясно. Нужно идти работать к этому времени». И это звучало бы лучше, если бы колени Федора предательски не тряслись. Достоевский хочет расправиться с наставником, и Дазай его может понять. Усевшись на письменный стол в своих покоях (лишь бы наставник не зашел), Осаму вертит бутылочку в руках. Он щеголяет. «Федор, ты наделен такой поразительной дальновидностью! — с восхищением говорит Дазай, а затем, положив одну руку на стол, скрещивает ноги, — Я сделаю это. В 6.10 подсыплю ему слабительное в чае». И он действительно это сделает. Не федор, а он, потому что будет просто смешно. У его брата другая задача — отвлечь слуг на кухне, пока дазай наливает все в чашку по самые края. Эта чашка — он знает — будет поставлена от начала стола с правой стороны, где именно сидит наставник. Всегда одно и то же: слуги привыкли к рутине. Бьют по щеке — подставляй другую, извиняйся, уходи, не сердись и не бери на душу грех. Только живого места на щеках в отличие от наставника нет, а зло поставить на место — дело хорошее [фёдор точно не забудет за него помолиться]. Это можно списать на детскую шалость, естественное желание, которое никому особо не вредит. Оно не оставит шрамов, не напомнит о нем пульсирующей болью сквозь сон. Хотя стоило бы. Из честности. Дазай с его умом и врожденным желанием насолить — самая большая головная боль, но теперь, когда бутылочка сверкает в его руках, Достоевский удовлетворенно улыбается: общие враги всегда нас сближают, и это действительно удача, когда на твоей стороне такая заноза. У них еще есть время. И они используют его по максимуму. Слуги относятся к Федору с большой теплотой, окружают молодого принца со всех сторон, когда он появляется на кухне в 6.07. Трех минут должно быть достаточно для Дазая, тем более что наставник, фанатично относящийся к своему времени, никогда не приходит раньше или позже, всегда делая все по минутам. Федор закрывает глаза, с мягкой улыбкой извинился за то, что отвлекает от дел, но он просто не смог удержаться — слишком уж приятный был запах свежей выпечки. Он лжет — как всегда. Для слуг это все особенное: сам его высочество приехал к ним в гости; большая честь привлечь привередливого принца самой простой пищей. Женщины на кухне дарят ему круассаны и кексы, мол, они не такие изысканные, как на вашем столе, но если у вас есть настроение, обязательно попробуйте. Достоевский едва смог сбежать, отступив назад, к двери, встав перед Дазаем. Федор безмолвно дал ему кекс — подарок в знак успешной мести. Наставник берет три дня выходных, ссылаясь на легкое недомогание, и Достоевский невольно думает, как бы превратить эти дни в неделю, а в идеале в месяц. Только нет гарантии, что на смену их наставнику не придет кто-то более сумасшедший (наставники, которые стабильно уходят на больничный, вызывают подозрение). Лучше мстить периодически. — Федор, ты опять задумался.