liqueur

Ведущая рука наставника — правая, натренирована годами практики: бьет быстро и беспощадно. Это отличается от шлепков разозленной мамы и уличных драк, которые Федору приходилось наблюдать в детстве: ни эмоций, ни малейшей красноты на лице, только непредвзятые поучения о правильном поведении, оставляющие следы розг на бедрах и голени. Эти шрамы потом стыдно показывать. Ведущая рука наставника — правая, и эта рука гораздо сильнее левой, которую он использует только для того, чтобы держать блюдце или справочник. Он никогда не бьет левой рукой, никогда не держит ею чашки и никогда не открывает двери. И было бы очень хорошо, если бы только у него осталась эта рука. Дазай Осаму ненавидит боль. Он собирается об этом постоянно повторять. Наказания на него никак не действуют. Он все равно будет делать то, что хочет, но терпеть боль каждый раз только хуже для наставника. То, что у осаму в голове, только начинает прорастать от гнева и обиды… лучше бы это не появлялось. он стоически молчит, пока наставник бьет его по ногам, щурится и сжимает руки в кулаки. все горит от боли, кожа порезана и ему придется снова идти к медсестрам за обезболивающими, а потом спать на животе, чтобы не так болело. Блядь, Дазай ненавидит боль так сильно, так блядски сильно! Осаму смотрит на Достоевского и, собственно, во всем виноват Дазай, что они сейчас в этом положении, но он только поджал губы. Он не чувствует себя виноватым, но чувствует себя очень раздраженным. Нечестно так обращаться с наследными принцами. Слуга сочувственно смотрит на Его Высочество, обрабатывая порезы под строгим взглядом своего наставника. Федор молчит. Он не может сделать даже малейшей ошибки. Федор встал у двери Дазая после полуночи; он знает, что брат еще не спит и, возможно, творит всякую бессмыслицу (он всегда такой) «Мы можем обойтись и без казни», — он мягко проговорил сразу как за ним закрылась дверь. Федор все заранее проверил: он сидел и прислушивался к ночному дворцу. Никто иной не узнает об их планах. После полуночи Дазай и вправду не спал. Он сидит на полу в неудобной позе, обматывая бинт (свежий и чистый) вокруг своей левой руки. Дазай сейчас прячет новые порезы на предплечьях, и, очевидно, Федор зашел не вовремя, потому что, блядь, это очень лично! Это что-то на подобии мастурбации, но в разы интимнее. " И что ты предлагаешь? — Дазай заканчивает перематывать, встает наноги и ставит руки на бока, — Что библия тебе сказала?» Все знают, что единственный, кто может провоцировать гнев учителя, это Дазай. Такое ощущение, будто все его существование для этого предназначено. Достоевский знает, что Дазай не отклонит его предложение. Не совсем ясно почему: из чувства мести за порезанную кожу или из принципиального желания насолить, но главное — он обязательно согласится. И он сделает все самым изящным образом. Пожалуй, изящно даже для Федора. Наставника легко вогнать в нездоровую бледность, достаточно уронить рядом с ним бумажный самолетик или слишком громко зевнуть, но. Но у Дазая гораздо больший потенциал. На следующий день у них был урок этики со своим наставником, и Дазай специально сел поближе к Достоевскому. Их столы открыты, поэтому наставник может ясно видеть, как стоят их ноги, где их руки лежат — он все время наблюдает, и Дазай собирается этим воспользоваться. Не пришелся по нраву тот факт, что они просто были в одной ванной? О боже, ладно, это не было серьезно. Осаму в целом не уверен, что Федор ожидает что-то такое от него, но он рисковый подросток. Дазай сперва закидывает ногу на колено Достоевского, подпрыгивает ею и поддерживает голову рукой, другую берет под стол и берет Федора за руку. Дазай улыбается ему, все под контролем. Он не чувствует тепла кожи Федора через перчатки, но все равно приятно, что он может сделать что-то подобное. Дазай не очень хорошо знает, какие чувства пробуждаются в нем, но точно знает, что он счастлив. А еще ему нравится внешность Достоевского! У наставника есть свое видение дурного и неприличного, невероятно радикальное, и Достоевскому на мгновение кажется, что это еще один способ самоубийства, только парного, о котором они слишком долго и слишком часто говорили. Дазай улыбается, намекая, что все под контролем и держит его за руку. Действительно неприлично, вопреки всем правилам приличия и этикета. Достоевский очень хорошо помнит эти лекции. Затем, не отрывая взгляда с наставника, Федор сплел их руки под столом. Еще не совсем понятно что такого неприличного в этом, несмотря на отсутствие идеальной осанки, которой он никогда и не владел, и неверной позы, которая не свойственна принцам. Нет ничего особенного: он наслаждался между пальцами Дазая; он поглаживает тыльную сторону ладони Дазая своим большим пальцем, повторяя книжные рассказы, сжимает и разжимает и не чувствует ничего, за что можно было бы запретить это так строго. Дазай развлекся этой маленькой шуткой. Достоевского приятно держать за руку, и он — Дазай — часто пренебрегал чужим личным пространством, особенно Федора. Осаму тоже начал поглаживать большим пальцем тыльную сторону руки Федора. Федор встретился взглядом с наставником и понял, что они получат жестокое наказание. Он инстинктивно сжал руку Дазая еще сильнее: его собственная замерзает. " Наставник, ваши глаза холоднее чем обычно, есть ли во дворце кто-то, кто вас опять не слушался? — Дазай ходит по тонкому льду, не боясь упасть. Но это только пока. Это уже касается только него, — Ой, какая жалость! Некоторые люди игнорируют вашу чудесную волю! Однако, сильный характер разве не лучшее что могут иметь наследные принцы? В конце концов, иначе мы даже не могли бы называться личностями». «Кажется эта тема поднималась не раз и не два, — наставник сказал угрожающим тоном, напоминая рычание, только этим оно не ограничится, — а последний раз был вчера. Это попытка показать характер? Ты не первый, даже если ты хуже других.» Федор ничего не почувствовал, когда взял Дазая за руку, но что-то кричит внутри него, когда он отпускает ее, чтобы смиренно встать рядом с наставником. Он знает, что будет больно: вчерашние красные полосы еще не зажили. Как хороший и внимательный учитель со стажем, наставник знал, что Дазай не боится наказания, но боится боли. В самое худшее в этом — ожидание. Поэтому Достоевского демонстративно бьют первым: весь позор он должен будет пройти унизительным образом сейчас, а не тогда, когда он вышел в мир, где репутация его была хуже розги. Осаму сделал только хуже, но чего он не ожидал, так это того, что Достоевский будет первым. И дело даже не в боли, хотя он понимает чем руководствуется наставник. в этом случае Дазай должен был быть первым, он должен был стоически все вытерпеть, потом рассмеяться и грозно посмотреть на своего наставника — это то поведение, которое вам нужно? Но это не так, это не так, блять! Весь план рухнул! Достоевского снова ударили, и Дазай щурится. Федору еще никогда не было так больно. Наставник бьет его ровно по тем же еще воспаленным полосам, пересекает их с устрашающим звуком розги, и Достоевский понимает, что ничего не видит не потому, что он инстинктивно щурится. И потому что его глаза поплыли от слез. Это выходит за рамки принципа молчания из гордости и статуса, это сильнее Федора физически. Он не просит остановиться: он знает, что это не поможет, это только еще больше умалит его. Его Высочество должен стойко все терпеть, но тихий всхлип вырывается само собой. Все это слышали.