Скажешь, когда хватит

      Эти дворы Змей уже не знал. Бежал сначала по смутно знакомым улицам, бездумно сворачивая то туда, то сюда, петляя, как напуганная кошка. Был отчего-то грязным, полностью мокрым. Шел дождь или он упал в какую-нибудь разрытую канаву вдоль дороги? Если так, то хорошо, что не свернул себе шею, ну а то, что все руки в крови, так это вообще ерунда. Переулки становились все темнее и глуше, но страшно не было. Он не видел от кого убегал, но точно знал, что хоть ему и удалось оторваться и запутать следы, - его обязательно найдут. А еще то, что ему никто не поможет, не придет больше на выручку, не заслонит собой. Что остался он один. Хреновый из него, оказывается, лидер. Признает, что хреновый. Теперь уже можно. Даже того, кто мог быть с ним не из-за шантажа, а просто так, он проебал тоже изначально неверным подходом. "Бывает разве просто так?" - спрашивает сам себя. И нет у него ответа. Не знает он, никогда не пробовал иначе. Того, кто походил на то ускользающее, существующее где угодно, с кем угодно, но только не с ним, всегда чужое - "друг". Проебал. Но пока сам в трезвом уме, все еще что-то да возможно. Хотя бы выбрать в какой из подъездов спрятаться. Ему везет, что на двери не оказывается домофона, совсем как раньше, в детстве. Змей бросается по лестнице, не давая себе замечать, что именно здесь не так. Чем выше он поднимается, тем идти становится все тяжелее и тяжелее. Света здесь нет, его неизвестный источник, который недолго следовал за ним несколько первых пролетов, вскоре исчезает тоже. Темнота смыкается, обретая вес и плотность, стискивает его со всех сторон, словно толща воды. Он может только слабо шевелиться, пытаясь схватиться за перила и подтянуть себя на еще одну ступеньку вверх, теряя последние силы, пока не остается у него только намерение без единой возможности. И тогда что-то начинает расти в его груди, ворочаться, распрямляясь вместе с мехами легких. Будет распухать до тех пор, пока не превратится в полноценный крик. Поэтому, он просто неебаться как рад, что открывает глаза до того, как начнет издавать какие-либо несвязные звуки. Еще хуже, если бы связные. И здесь ему тоже жарко. Он укрыт одеялом под самый подбородок и все тело его сковано от онемения. Вот почему сон закончился именно так... Он на пробу возится и, хвала небесам, это удается, - словно жидкое битое стекло разливается по всем конечностям и даже спине. - Выключите эту пищащую хуйню. Я не подыхаю, - говорит он женскому бедру под белым халатом прямо перед своим носом, едва узнавая свой голос. Какого черта?.. Молоденькая медсестра от неожиданности вздрагивает и резко отступает в сторону от кровати с пациентом. В палате из освещения только выжигающие сетчатку огоньки, но вечернего света из окна вполне достаточно, чтобы рассмотреть стройные ноги девчонки в простых парусиновых туфлях на шнуровке и то, что под ее униформой одни только шорты и лифчик. Если она и старше, то совсем ненамного. А еще, от нее вкусно пахнет чем-то кондитерским. Ощущения включаются в нем все разом. Обостренными, усиленными в несколько раз, и вот, он отмечает по привычке целую кучу ненужных деталей. - Я не подыхаю, - Ли повторяет просто затем, чтобы послушать, че там с его голосом. Будь ситуация другой, он бы уже подтянул девчонку к себе, утыкаясь лицом в мягкий живот и подбородком в резинку ее шорт под накрахмаленной тканью халата. Обхватил бы ладонью за бедро, скользя вверх по шелковой коже его внутренней части. И сопротивления бы не было, он почти уверен. Даже если бы они были знакомы ровно полминуты, вот как сейчас. Ли пытается улыбнуться, не зная точно, как теперь выглядит. Да и плевать, сразу понимает, что так себе, ведь губы и лицо у него болят неспроста: - Дай попить, милашка. Но милашка сматывается так резко, что просьба эта оказывается произнесена пустому месту.       Ему почти все равно, что там говорит врач, которого она притащила, о том, какие у него повреждения. Он и сам знает, что сотряс. И знает, что шили. Хочется только, чтобы они поскорее свалили и оставили его в покое: и врач, и даже девчонка, пахнущая сдобой. Тем более, роль у нее символическая, так, симпатичный ароматизатор помещения, умеющий всадить укол в оттаявшую задницу Ли, пощупать пакет капельницы и, наклонившись над ним и сверкнув бирюзовой бретелькой, поменять лейкопластырь на подключичном катетере. Ну еще, может, отсосать ему, если он хорошо попросит. Но даже это подождет - снова неимоверно хочется спать. Будто бы мало было ему трех дней без сознания. Врач продолжает что-то говорить, но сосредоточиться на его словах не получается никак. Как бы... Очнулся - и заебись. Серьезно. Это же счастье. Ведь мог, постепенно мумифицируясь, валяться овощем месяцами. Годами?.. Да нет, отец не пошел бы на такие длительные бесполезные траты. Спасибо, пап. - Катетер уберите, - просит он, не дожидаясь, пока врач разродится мыслью и закончит, наконец, вещать. - Можете, конечно, попробовать вставать, - немного растерянно озвучивает тот свои сомнения. - Но рискуете. На вашем месте я бы повременил. - Уберите, блять, - повторяет Ли упрямо. Нахмурившись, но никак не прокомментировав пацанячьи ругательства, врач кивает медсестричке и исчезает. Уходит, наверное. Но Змей не замечает этого. Он, кажется, моргнул и отключился на это мгновение. - Все в порядке, - мягко говорит она, ловко натягивая перчатки. - Не волнуйтесь, это быстро и не больно. Но Ли и не волнуется. У него и стыда никогда не было, так что, ему безразличны манипуляции с катетером и его членом. Он бы мог даже пошленько подмигнуть, но у него, бля, слишком болит лицо для этого действия. Так что, милашка обойдется.       Когда он снова открывает глаза, то медленно плывет в какой-то полубессознанке, неотрывно пялясь в большое окно. Сориентироваться по освещению очень сложно, но, возможно, это утро. Еще более ранее, чем было, когда он проснулся первый раз. Припоминает, что медсестра подходила к нему, одетая уже в более привычный медицинский костюм голубого цвета, а не будоражащий фантазии тонкий белый халатик. Выдавала какие-то таблетки, зачем-то измеряла его температуру, поправляла бинты. И он покорно выполнял ее просьбы - поднимал руку, приподнимался сам, глотал воду, не злился. Он не раздражался и не злился. Совсем от тебя ничего не осталось, Змей. Злость - единственное, что заставляло его держаться, двигаться. Не подыхать. Теперь ее нет. Но вместо нее внутри не пустота, а какое-то объемное, как облако сахарной ваты, непривычное и незнакомое спокойствие. Тишина, безразличие ко всему тому, что буквально недавно почти лишало его сна, бесило до нервной чесотки, заставляло быть в тонусе, испытывать определенный спектр эмоций, жить. Похоже, ему основательно подправили не только физиономию... Ладно, как бы там ни было, то, что беспокоит в данный момент, всегда оказывается важнее давних или не очень проблем. И он, правда, уже очень устал и замерз, ему очень хочется лечь. Неужели не видно? Он еле дышит, до того устал. Но куртки у него нет, да и лечь здесь можно разве что на грязный мокрый щебень вперемешку со стеклом. Потому что это же то самое тоскливое место, где его чуть не убил Тянь. Он стоит напротив безжизненного глухого здания. Или это здание, пустое, как покинутая ракушка, как древний архитектурный памятник - полуразрушенное, но пугающее своей непоколебимостью, стоит напротив него? И ни одной живой души, кроме него. Если кто-то, подобный Ли, считается здесь живым. Холодное солнце остро бликует в лужах из-за серых вытянутых облаков, рассыпается в разбитых окнах, и он вновь зачем-то тащится внутрь, чтобы целенаправленно подниматься выше и выше. Зачем ему туда нужно, он не в курсе или пока не вспомнил, поэтому просто слоняется, тревожа плотную строительную пыль, пиная куски кирпичей и наглаживая непривычный ежик на правой стороне головы. Уж лучше убегать от кого-то, честное слово... Беспокойно, но хотя бы не скучно. *** Сегодня на десерт смородина. Змей очень долго смотрит на нее, крупную, черно-синюю в маленькой белой розетке. Перекатывает ягоды, меняя их местами, раздавливает одну, другую, пачкая пальцы, прежде чем сунуть самую привлекательную в рот. Держит ее, прижимая языком к небу, отстраненно размышляя, как кому-то может нравиться эта кислятина. Этот ее сахарный, но холодный запах. Он смотрит в окно, за которым солнце, тепло и конец лета. Ему бы выйти и погреться, а он сидит тут на разворошенной постели и согревает во рту ягоды. Раскусывает в наказание самому себе, в отместку, чтобы терпеть и пытаться не щуриться и не кривиться, когда лимфоузлы сводит от кислого вкуса. Он ест смородину и во сне, свесив ноги с выступа, что никогда не станет балконом. Вот теперь все здесь гармонично: под тянущим холодным ветром он сразу застывает до костей, его колени и ступни. Синеют ногти, становятся как раз под цвет намертво въевшемуся в кожу ягодному соку. Возможно, в куртке или в чем-то теплом ему было бы нормально здесь, но сознание никогда не подкинет что-то хорошее, может только содрать последнюю одежду. В этом куске мира ему никогда не согреться. Только таскаться по разбитым этажам, вытирая сопли, смотреть с высоты из отсутствующих окон на перламутровые длинные облака в дребезгах стекол и есть сладко пахнущие кислые ягоды. "Да понял я, понял", - сказал бы Змей, будь эти сны осознанными, - "мне теперь, типа, искупать тут вину до скончания времен." Но если его не будут поджидать за углом чудовища, не будет рушиться пол под ногами или сжиматься стены, то он не видит пока ничего страшного в долгострое на окраине города, пусть и приходится пробовать на вкус те чувства, что ему были чужды раньше - он потерпит. Все равно это не смертельно и недолго, если, конечно, судить "снаружи".       Он специально узнает у медсестрички, когда она вновь появляется благоухать в его палате, что за дрянь ему вливают, какие таблетки приносят три раза в день и нет ли среди них тех, которые, предположительно, могли бы так действовать на настроение и восприятие. Может это побочный эффект, ведь чего только не бывает, правда? Но все, чем его пичкают, оказывается на удивление безобидным, кроме фразы, которая ему мерещится за милым выражением лица: "у тебя черепно-мозговая травма, дебил ты этакий. Хочешь, как раньше, быть главным суетологом? А вот хуй тебе, держи карман шире". Съев с перерывом на перевести дыхание несколько ложек супа в обед, да, кажется, это обед, Змей ощущает, что у него есть силы посчитать, сколько, хотя бы примерно, дней прошло с того, как он пришел в себя, но путается уже на четвертом своем провале в сон, а их было немало, - и просто перестает считать. Сил почти совсем не осталось, оповещает об этом непривычное тяжелое до ломоты сердцебиение и темнота в глазах, но он же точно знает, что недавно смог сам подняться и долго сидел, втыкая в окно. Для ясности решает бросить затею самостоятельно вычислить время своего пребывания здесь не в качестве растения с мочевым катетером. Кстати об этом. Ему бы поссать, но расстояние до двери в санузел реально пугает, тем более, она на противоположной от кровати стороне. Поэтому, он решает пощупать бинты на своей голове. Пальцы левой сразу путаются в далеко не первой свежести челке, от которой откромсан целый кусок справа, и там же, на выбритой вдоль всего черепа части у виска - повязка, закрывающая шов. Придерживает это все пара символических слоев бинта через лоб. Ирокез сделать, что ли. Да нет, зачем так радикально? Почти как сейчас будет заебись, даже если и виден шрам. Нет, именно поэтому и будет заебись. Пока он размышляет о будущей прическе, оказывается, что напротив него снова стоит эта девчонка, вызывающая только два желания - поесть и потрахаться. Но ни на то, ни на другое Змей сейчас не способен. А, так вроде бы он сейчас все же делал одно из этих дел - тарелка, в которой почти ничего не убыло, так и стоит перед ним на подносе. Девчонка, оказывается, пришла забрать его. - Мне надо... - начинает было Ли, с ужасом осознавая, что не сможет дойти до сортира, но медсестричка схватывает налету. - Я принесу снова писсуар, - какая же умняшка. - Блять, нет, - он обессиленно откидывает голову на подушку. "Снова"?! И, вообще, когда он снова успел оказаться в горизонтальном положении? Сука, он же просто хотел, чтобы ему помогли дойти.       Когда она помогает ему влезть в шмотки, он не удерживается - подмигивает ей, криво ухмыляясь. Подобное, конечно, не обязывает ни к чему ни его, ни ее, так, маленькая хулиганская провокация. Но он все равно по старой памяти ждет реакции. Как та мурена, которая ебанула крутую шутку или как ящерица с недостаточно сильным для жертвы ядом - Змей, ощущая себя размазанным по времени и медлительным, как никогда прежде, ждет хоть чего-нибудь из знакомого ему: смущенного или же, наоборот, хитренького взгляда в ответ, закушенной пухлой губки. Мм? Ну хоть что-нибудь?.. Но ему достается только мягкая спокойная улыбка, словно умалишенному. - Прошла неделя, как я очнулся? - несмотря на неловкость, спрашивает Ли, чувствует отголоски злости и радуется этому настолько, что его убогий подкат отходит на второй план. - Сегодня второй день, - как ни в чем не бывало отвечает медсестра. Короче, совсем хреново Змею, так? Едва почувствовав прикосновение ткани своей привычной одежды - спортивок на голое тело и свободной серой футболки с широкими руками до локтей, словив от этого умиротворение похлеще предыдущего, он вырубается еще до того, как остается один в палате. А такого он не помнит за собой, только если не был как следует обдолбан, настолько, что тела, находящие рядом, не вызывали раздражения, а почти любовь. Она же так ощущается? Когда позволяешь касаться себя не только когда совпали десяток нужных пунктов, когда не хочешь выпиздить всех из своей квартиры, выйти нахер из всех чатов, не вынося градуса идиотизма. Так что, вот, он знает, что такое любовь, сказал бы он кому-то, кто поверил бы. Поверил бы? Нужно спросить, не стоит упускать случай, раз он здесь не один. А он точно не один в этот раз. И это чужое присутствие ощущается, как данность. Освещения снова нет, никаких тебе фонарей, ни прожекторов на стройке. Нет звезд, луны, дальних огней жилых районов - ничего. Карманного фонарика - и того нет. Так что, он рискует убиться уже самостоятельно, шагнув правее, и бездонный колодец лестницы без перил примет его, как родного. Он останавливается немного успокоить колотящееся сердце, стараясь не делать резких движений, просто продолжать идти вперед шаг за шагом. Куда-нибудь он да выйдет, если будет осторожен. Ведь слепые как-то наловчились жить в полной темноте, не расшибая себе лбы. Змей чует, что этот кто-то уже недалеко. Уже совсем близко, поэтому, для равновесия прижимаясь всем боком к стене, снова ставит ногу на ступеньку выше. Но стена перестает быть опорой. Она все так же тверда, но его плечо больше не царапает камень. Темнота вокруг становится чьими-то крепкими объятиями, чужая рука в перчатке больно сжимает его локоть, не давая дернуться вбок и сорваться. - Что, Змей, не можешь больше убегать? А он, и правда, больше не может. Его оглушило и парализовало, он дезориентирован и напуган так, как никогда в жизни. Он нашел постороннего присутствующего, как хотел, по иррациональности сна вспоминая, что, вроде как, намеревался поделиться своей догадкой о том, что он способен понимать любовь, ощущать ее. И сейчас самое время, да. Ли не может даже закричать, словно отнялся язык, только ощущает близкую бездну, полную тьму и то, что только чьи-то руки держат его в секунде, в шаге от смерти. Он не может и не хочет умирать сейчас, он не для этого... Мысль обрывается, когда его перехватывают за талию и поперек груди, припечатывая спиной к тому, что только что было безжизненной кирпичной кладкой. - Сказал бы я, что не надо бояться. Ты этого и не умел, правда? Но очень быстро научился, молодец. Теперь тебе это часто пригодится. И мир сна не позволяет Шэ Ли сказать ни слова - не он здесь создает правила и как их нарушить не откроется ему так скоро, как он хотел бы. Повинуясь движению, не понимая направления и едва переставляя ноги, ему ничего не остается, как изо всех сил вжаться в мужскую грудь позади себя и задохнуться от страха и ярости, когда одна рука, что должна, сука, должна держать его, легко забирается под его футболку. Большая ладонь в холодной перчатке касается голого живота, плавно и опасно опускаясь ниже пупка. Держащий его человек вместе с этим делает шаг, и Змеевы ступни оказываются наполовину под пропастью, а к бешенству и страху без всякого перехода добавляется сумасшедшая, дикая эрекция. Это почти невозможно перенести молча. В паху тяжелеет так резко и дает по мозгам так сильно, что даже несмотря на скорую смерть, которая несомненно наступит, выпусти незнакомец его из своих железных объятий, Змею хочется оказаться еще ближе к нему. Он откидывает голову затылком незнакомцу куда-то под шею, дрожа от горячей ярости и возбуждения, вовсе не за тем, чтобы быть дальше от края. - Давай, кричи для меня, Змей, я разрешаю, - с этими словами его отпускают, легонько подталкивают, и Шэ Ли не удержаться без опоры. Он падает.