Скажешь, когда хватит

Hey brothers sisters lovers you are all I need

      Змей дергается на больничной кровати, еще остро ощущая в теле продирающее насквозь свободное падение. Подушка вместе с наволочкой и футболка на нем мокрые от пота. Как хорошо, что вместо смерти, вместо боли всегда просыпаешься. Вот бы так проснуться и отсюда, когда придет время. Но, правда, он бы повторил такое на трезвую голову, без вот этой мучительной спутанности сознания и не во сне. Да точно. Он вдруг чувствует острую нехватку осознанно принятых решений, потребность в небезопасных действиях, совсем как раньше. Его совершенно не устраивает факт того, что его вышвыривают полетать против воли. Как только выберется отсюда, обязательно пойдет сбрасываться с моста самостоятельно. Только бы не забыть... Не забыть, что ему нужен роупджампинг. Дельная мысль - записать это в заметки на телефоне. Но до них он не успевает добраться, отвлекается, по привычке открыв в первую очередь мессенджер. И на него вываливаются десятки непрочитанных в приватах и несколько тысяч - в общих. Хера, трещат как не в себя. Он бегло просматривает только последние, не вычитаясь. Кто-то заметил его в сети - и пара чатов перескакивают вверх, веселенький зеленый счетчик бодро мелькает цифрами. Пять, восемь, двенадцать. Ли не открывает. Слишком много шума. Один из пацанов справляется о его здоровье, - он не обратил внимания, кто именно - строчки двоятся и уплывают из-под взгляда. Не так все это важно, чтобы напрягаться, думая о том, что там с его прежними делами, которые как-то сами собой испаряются, становятся неважными и мелкими, словно были детской игрой. Костяк банды разваливается без связующего звена и становится кучкой обычных, может не самых лучших людей - лоботрясов, двоечников, невеж, но точно не криминальных элементов, готовых присесть за нападение по сговору и стоять насмерть за своего главного. Ли не хочет ничего читать, отвечать. Не может - все выглядит слишком пестрым, резким, слишком суетным. Гасит экран, и головокружение, качающее как в колыбели, вдруг переворачивает его вместе с постелью, закручивает по тошнотворной мягкой спирали. То, что у него до сих пор крепко стоит, Ли предпочитает игнорировать - успеет еще подрочить как-нибудь после, когда не будет так херово. А вот то, на кого, собственно, этот стояк, вызывает недоумение и легкое беспокойство. Спасибо, блять, и на том, что не наяву Хэ стал этому причиной... Это же был он, сомнений нет. Спрашивается, какого черта? Так-то, в общем, Змею плевать, он не склонен драматизировать. Но раз уж на то пошло, сразу задается закономерным вопросом: почему в мокрых его кошмарах теперь старший из братьев, а не сам Тянь, тот же Рыжий или, к примеру, стриженый громила, что привез младшенького воронёнка? Ведь Чэна Змей видел всего пару раз, издалека и мельком, и никакого отношения он не имеет к недавним событиям. К слову, он запросто может представить себя сосущимся с кем-то из них. Особенно в данную минуту, когда теряется ощущение тела и остается одна раскалывающаяся голова. Руки-ноги тают в усиливающейся болтанке, словно его подкидывает и пытается убаюкать тупой неотесанный великан. Ли бы попросил перестать... Даже на пожалуйста. Подняться или позвать персонал он не успевает, его рвет на пол. *** Медсестричку зовут Ю. Она молча указывает пальчиком на бейджик на своей груди, а не отвечает, продолжая делать, что делала, когда Ли спрашивает ее имя. Из-под мокрых прядей волос, зачесанных на один бок, он смотрит и на бейдж, и на ее грудь. Ему такая нравится - маленькая. Удобно облизывать и кусать, почти вся помещается во рту, если крепко сжимать и засасывать посильнее. И имя хорошее. Короткое. Длиннее он бы не запомнил сейчас. Вода течет по его расслабленным кистям рук, струится по израненным пальцам, а с локтей на пол. Поэтому он подвигается чуть ближе к борту ванной, подцепив низенькую детскую табуреточку на которой сидит. Голову приходится держать строго под одним углом, чтобы не намочить свежий шов. Ю аккуратно намыливает его волосы шампунем. Напор воды несильный, мягко льется из душа по лицу, пока сам он, полуприкрыв глаза, рассматривает видные ему из такого положения - снизу вверх, свесившись внутрь ванны - части тела под медицинской униформой. Но концентрации его внимания хватает совсем ненадолго. Взгляд постоянно рассредотачивается, уплывает, глаза закрываются. За отголосками головной боли, которая не стихает полностью, звуки отдаляются, появляются те, которых быть не должно, но он слышит их так явно... Хруст подошв по щебню и земле, скрежет осколков, треск ткани и еще чуть-чуть - и костей. В ладони, если те сожмутся сильнее, вопьется чешуя ржавчины, что покрывает арматуру, которую он держит. Холодную, тяжёлую, слишком неудобную и тонкую для негнущихся от боли и скользких от крови пальцев. Слышит хрипы и сдавленные проклятья знакомым голосом в своей адрес. О-о, не мог же ты растерять так быстро всю свою изысканность, Тянь, и перейти на простецкий язык ярости? Знаааааю, учитель хороший у тебя, но все же, вороненочек, давай, как ты умеешь. Ли на всех хватит, никто не уйдет необласканным, он не против втроём, видишь, дай только немного перевести дух... Но твоя - твоя теперь? - рыжуля бьёт хорошо, так хорошо, что сразу наступает праздничное утро из детства. Погоди, не выбраться так скоро. Сразу становится тепло и ничего больше не важно, кроме волнительного предвкушения чего-то очень хорошего. Не важна даже идущая на сближение с его лицом арматура, которая незаметно исчезла из его рук. Рыжий замыкает круг несчастий тем же самым способом, каким они начались. Давно пора. С глубоким резким вдохом Ли распахивает глаза, отдергиваясь от того, что видит, и вода сразу заливается ему в уши, заключая в кокон временной глухоты, резко задергивая плотный полог между настоящим и живыми прошлым, зацикленным в отдельно взятом пространстве, куда он попадает снова и снова.       В его ванной есть окно. Но до него он не доходит, потому что на пути к нему неожиданно встречается зеркало. Оно, в общем-то на своем месте, там, где и должно быть, над раковиной, на бортике которой сиротливо стоит полупустой флакон его геля для умывания. Кто-то передал из дома его вещи. Точно, он же сейчас и в шмотках своих, а не в печальной больничной пижаме. Кто-то думал о нем. Думал о том, что ему может здесь понадобиться. Ключевое слово - думал. Вряд ли это был отец. Даже смешно представлять его, собирающего предметы личной гигиены и одежду из шкафа в его комнате. Где что лежит? Что тут написано? А это для чего? А это что? Змей очень хочет хоть немного посмеяться, ему не помешает, но получается какой-то старушечий задушенный кашель - отбитые ребра от спазмов болят особенно сильно и тут же трескается нижняя губа. Как раз в этот момент он доплетается до зеркала, наводя беспорядок на еще мокрых волосах, прилежно расчесанных сестричкой Ю. Он точно ее трахнет. Вот только очухается немного. Встретившись со своим отражением лицом к лицу, он вспоминает, что это его самого чуть не поимели, пусть это и был сон, и он... Он был совсем не против такого расклада. Проклятые Хэ! Решили достать его и наяву, и во сне?! Надеюсь, вы, блять, счастливы. Ли опирается руками на раковину, наваливается всем весом. Ему хочется сорвать ее к хуям, чтобы посыпался кафель со стены и из поврежденной трубы открылся ледяной, если повезет, фонтан. Ногти скребут по гладким фаянсовым бортикам. Раковина равнодушно остаётся на месте. В отличие от него самого. Он снова с полпинка там, где злоба переполняла его и давала силу. Надеюсь, сука, счастливы, и уже вьёте уютное гнёздышко из говна и палок, мышиных костей, блестящих пуговиц, да, Тянь?, и рыжего подшёрстка, надерганного с облезлого хвоста. "Ну заплачь", - говорит он сам себе, с ненавистью пялясь на свое отражение, - "актриса с погорелого театра". И глаза его в самом деле наливаются слезами. Ах ты сука! Змей, Змей... Это же чистая, незамутненная зависть. Это она, чуешь? Ядовитая, обжигающая зависть - вот, что ты ощущал и продолжаешь ощущать. Отчаянное желание быть причастным к чему-то обычному, нормальному, иметь что-то, как у всех, быть или хотя бы казаться нормальным. Он вытирает лицо мокрой ладонью, стирает кровь с губы, мучительно смаргивает бесконечное количество раз, пока перед глазами более-менее не проясняется. Трогает синяки и свежую сухую повязку пластырного типа на виске. Красиво. Жаль, вместо того, чтобы устроить погром, сил у него хватает только на то, чтобы не выблевать ужин, то, что он смог-таки съесть, раздумывая над каждой ложкой по полчаса. *** Ничего кроме недоумения от созерцания происходящего со стороны он не испытывает ровно до тех пор, пока его каким-то образом не затягивает к действующим лицам, одним из которых является он сам. На этот раз нет никакой заброшенной высотки, холодного заката, промозглого ветра, намеков, двусмысленности... Все прямолинейнее некуда. Чэн трахает его на незнакомой огромной кровати, прижав к черному постельному белью. И это так обидно - это обида, Ли, знакомься, - и больно. Он старается освободиться, сдвинуться, но не получается. Дыхание сбивают глубокие сильные толчки, не приносящие ни грамма приятных ощущений, а плечо сжимает железная рука, резко дёргая его тело назад, со шлепком впечатывая ягодицами в пах. Змей не просит наслаждения, пусть хотя бы отпустит эта непрекращающаяся одинаковая на протяжении столького времени пытка. Ведь он знает, боль должна быть как волна, ее можно перетерпеть. Дождаться момента, когда она схлынет, ослабевая, тая, оставляя после себя тепло, давая возможность сознанию проясниться. Возможность дотерпеть оставшееся как повезет, с криком или стискивая зубы, - и вот и все, все закончилось. Но не сейчас, не здесь. Он, кажется, прикусывает себе язык до крови, чтобы не закричать, малодушно сдаваясь. Он в самом деле больше не может и готов признать, но не вслух, нет, только не вслух, что знает, понимает, что причинял боль и было ему интересно наблюдать за отчаянием, попытками себя задобрить, подкупить, победить. Было ему хорошо. Хорошо, как сейчас, когда Чэн подхватывает его под живот, прижимая спиной к своей груди, и что-то сразу же, моментально, меняется. Вся канва сна, настоящее, их эмоции и чувства от того, чем они заняты, меняются события "до". И если боль была, то оказывается, что Ли сам хотел этого, потому что было невыносимо ждать и терпеть неторопливую растяжку - Чэн ласкал его, покрывая поцелуями плечи. Лучше вывести из себя, заставить жадно кинуться. Задохнуться, ощущая плавные, медленные, но бескомпромиссные движения в себе. Жаркие, переносить которые, вкладывая все ощущения в стон, не стыдно, а наоборот, только так, кажется, и можно. Избавляясь от сладкой тугой боли. Желать видеть своего мучителя, но его рука крепко держит под подбородком, стискивает бедро, не касается подрагивающего члена, видя который, у каждого, сука, у каждого должно возникать единственное желание - взять его в рот. Облизать как следует и позволить выебать себя им глубоко в горло. Ли смотрит на себя вот такого, с приоткрытыми, неразбитыми еще влажными губами, с закатывающимися глазами, и хочет отсосать самому себе. Хочет трахнуть себя не меньше, чем Чэн, насаживающий его до упора. Лучше бы его еще раз столкнули с лестницы. Ли отчаянного хочет этого, пока додрачивает себе в полусне посреди ночи, зацепившись взглядом за одиноко светящееся окно в жилом доме напротив больницы. Откинув одеяло, стянув промокшую футболку вверх, он сгибает ноги в коленях, гладит по напряженным мышцам. Приподнимает бедра, будто еще чуть-чуть - и он соприкоснется с чужим животом или чьей-то горячей ласковой ладонью. Наверное впервые ему мало... Мало своих рук, мало самого себя.