Должник

*пять лет спустя* Дешёвый виски обжигал горло. Никудышный бар в каком-то подполье, где играет отвратительный оркестр. Табуретка под задницей собиралась развалиться. Шум и гам били по ушам. Вполне вероятно, праздновать Новый год было бы приятней дома в одиночестве и покое, но камера с давящими на тебя стенами тоже убивала своим покоем. Вечер был тускл и пуст, несмотря на полный желудок и яркие огни бара. Пьяные несчастливые алкоголики веселились, пытались вдохновиться на следующий год, игнорируя, что он будет аналогичен прошлому, они ничего не добьются и вновь встретятся здесь, запивая свои ничтожные жизни. Почему я оказался среди них, было очевидно, только выжимать и рисовать радость я не стал, отсиживаясь у стойки, разглядывая, как кубики льда тонут на дне бокала. Построить отношения, завести жену и ребёнка к двадцати девяти годам я не смог. Отвращение было к каждому человеку. Или его не было. Меня не интересовали люди. Единственная причина общения с ними — работа. Смысл работы? Деньги. Еда. Своя квартира. Вытащив с кармана недавно купленный дешёвый телефончик, проверил сообщения, зная, что не увижу ничего. Глазам предстала картинка новогоднего ужина, где Руф, нося тарелки с бутербродами из икры и масла, ругается на Элиаса, что учит их ребёнка говорить нет. Нет, я не хочу брокколи, нет, я не хочу спать, и всё прочее. Да, Руф уже замужем. Ребёнку скоро будет три. Затушив экран сотового, убрал телефон в карман и сделал пару глотков виски, игнорируя подсевшего рядом алкоголика. — Хеннесси. Взболтнув лёд в полупустом бокале, перевёл взгляд на обладателя шершавого голоса, что неестественно ласкал слух. Расстёгнутая на три пуговицы белая рубашка, на ладонях чёрные перчатки, мышиные волосы взлохмачены, а необычные чёрные глаза, под которыми горят серые синяки от недосыпа, смотрят устало или заскучавши. Мужчина не был похож на пьяного, вероятно, только пришёл. Поставив перед ним бокал коньяка, густо накрашенная барменша с чёрными сальными волосами улыбнулась ему, когда тот вручал ей деньги, говоря, оставить сдачу себе. Она ушла. — Ты во мне сейчас дыру прожжёшь. — Мужчина сделал глоток и повернул голову ко мне, не понимая причину такого долгого изучения. Густые тонкие брови дрогнули. — У вас довольно необычная внешность. — Пояснил я, разглядывая его в полумраке жалкого бара, где светила лишь одна жёлтая лампочка на тонкой проволоке. — М-мистер шпион? — Сглотнул, чувствуя, как ледяная дрожь пробежала по коже, а весь алкоголь словно вышел из крови. Я более трезво глядел на мужчину напротив, пока перед глазами мелькали давно отсыревшие блеклые картинки прошлого. Я молчал. Разглядывал чёрные глаза, что смотрели на меня уже не с удивлением, а с прохладным изучением. Память начала дробить голову на мелкие части, а каждое воспоминание забивалось обратно в свой угол, желая раствориться в его тени. Отвернулся от мужчины и сделал пару глотков виски, чувствуя, как немеют руки. Опять. Привычная пустота оставалась на своём месте, но что-то под ребром противно пожирало все близлежащие органы. Виски уже не бил в голову, мысли, коих почти не было, казались трезвыми, а я едва дышал, не понимая своей реакции. Яков отвернулся обратно, опуская взгляд к своему бокалу. — Давно… не виделись. — Негромко проговорил я, не поднимая на него глаз. — Довольно давно, Немо. Довольно давно. — Едва кивнул он и выпил за раз половину бокала коньяка, следом морщась. Мне стало жаль его желудок от такой резкой отравы. — Как… ты? — Протянул я, даже не зная, о чём с ним говорить. А стоило ли? — В порядке. — Бросил он, также не стремясь к беседе. Встало то молчание, которое встаёт между людьми, не имеющими ничего общего, но знающими друг о друге многое. Это не незнакомец, с которым ты можешь спокойно болтать, узнавая его. Это не старый друг, с которым вы можете поговорить о прошлом. Это не кровный враг, с которым ты можешь поспорить, попытаться его задеть или унизить, восхваляя себя. Это… кто? Допив остатки виски, достал с кармана пачку сигарет и, вытащив одну, закурил. Барменша жалкого заведения лишь поднесла пепельницу, одаривая меня предвзятым взглядом. Помойка. В воздухе вонь блевотины, запах перегара и женских сигарет, а она тут презирает только меня. Потрясающе. Яков молчал, смотря в свой бокал, пока я раздумывал над нашим прошлым общением. Мы не были друзьями или врагами с привилегиями, не состояли в отношениях. Мы просто спали, рыдали друг у друга на плече и презирали друг друга за больные темы. Я ненавидел его холодность и эгоистичность, он ненавидел мои уход, «правильность» и трусость. Но я шёл к нему. Он тянулся ко мне. Почему…? — Почему…? — Поднял глаза на Якова, что, вскинув брови, равнодушно посмотрел на меня. — Почему ты не дал мне ещё один шанс? Яков слабо усмехнулся, разглядывая мои глаза. — Потому что ты бы ушёл. — Протянул спокойно он, пока я почувствовал вставший в горле ком. Я не знал, что сейчас чувствовал, но, когда в глазах начало мутнеть из-за большого количества влаги, мрачно усмехнулся, стирая с щеки запястьем тёплую дорожку. Сделал затяжку, желая подавиться дымом, но тот без труда попал в лёгкие, отравляя. — Справедливо. — Согласился я, видя, как ухмылка сошла с очерченных губ, а взгляд чёрных глаз из холодного перетёк в спокойно-огорчённый. — Как… Джей? — Вскинул плечи я, не зная даже о чём спросить. Ответ свой я получил, и этот ответ был честен и верен. Я… я боялся, Яков не простил. — Не знаю, мы давно расстались. — Проговорил он, смотря в никуда. Сделав глоток, парень глянул на меня. — Как Руф и Элиас? — Счастливы. Четыре года брака, двухлетний ребёнок. — Ответил я, наблюдая в ответ лёгкий кивок. Губы мужчины дрогнули в слабой улыбке. — Почему… ты носишь перчатки? — Яков ухмыльнулся более широко, но ехидства, самодовольства я не видел в его глазах. — Берёшь запретные темы, шпион? Хорошо. — Он отвёл глаза лишь на миг, чуть поджимая губу, а затем развернулся корпусом ко мне. Одна рука скользнула к другой и стянула перчатку. Вторая перчатка также следом упала на его бёдра, одетые в чёрные брюки, пока я встретил белые ладони. Чистые. Изящные. Были видны веточки костей, что тянулись к пальцам. Поднял глаза на Якова, что, морщась, смотрел на свои руки. — Почему? Потому что копаюсь в грязи, Вальтер. — Взглянул на меня с неясным отвращением он. — Потому что не хочу запачкать руки. Потому что в них я шлюха. В них я мразь, подонок, сволочь, кто угодно. В них меня ненавидят, в них желают трахнуть, и только в них я буду не против. — Небольшой оскал очерченных губ, пока я смотрю на Якова, полностью утонувшего в болоте. — Я давно бросил проституцию, давно не сплю за деньги и имею другой, более слабый заработок, но я всё также копаюсь в дерьме и стараюсь в нём не захлебнуться. — Ты… — Я не знал, что сказать. Я понимал позицию Якова, понимал его презрение к этой жизни, к этому миру, но сказать что-то ободряющее не мог. Он был прав. Он не меньше меня увяз в этом. Протянул руку к его ладони, но Яков её отдёрнул, с короткой злостью смотря на меня. Хах, он был прав. Опустив взгляд, поднял перчатку и подал её мужчине. Тот, не касаясь моих рук, забрал её и, надев, взялся за вторую. Я еле улыбался, слыша этот мерзкий аромат перегара, душащий запах сигарет в баре, в котором мы с ним оказались.