Доппельгангер

      Как можно описать советское детство? Пожалуй, оно как синяя подъездная краска на отбеленной штукатурке, непрерывной полосой проведенная через весь Советский Союз — от Прибалтики до Дальнего Востока дети играли в одни и те же игры, читали одни и те же книжки, мечтали об одних и тех же игрушках и кричали одни и те же лозунги с речевками в дружном пионерском строе. А какой пацан не знает о предназначении карбида с гудроном? Вспоминаешь свои пиротехнические эксперименты, и волосы дыбом! Общность детских воспоминаний не раз помогала Каневскому разговорить молчаливых собеседников на допросе: заводишь отвлеченный разговор, будто между делом, как целыми днями играл с друзьями в "ножички", и словно переключаешь невидимое реле в совершенно незнакомом человеке, подстрекая его к теплой и задушевной беседе в неуютном милицейском кабинете.       Спросил бы кто-нибудь у Леонида раньше, какое у него было детство, то он бы сказал что-то отстраненное: "детство, как детство...", рассказал бы и про дворовые игры, и про пионерские галстуки, и про все то, что было у каждого советского ребенка без исключения. Теперь же ситуация вынуждала вспомнить ранние годы в тончайших деталях, выискивая нечто особенное. Хоть как опытный следователь Каневский понимал, что человеческий мозг беспощадно подтирает в своих закромах все негативные потрясения прошлого, он не оставлял надежды откопать разгадку появления доппельгангеров именно в детстве — не зря же ему именно в этот странный период жизни приснился столь странный сон.       Леонид родился в совершенно обыкновенной, нуклеарной семье — ядре послевоенного общества. Пристанищем для Каневских долгие годы была крохотная комнатка в гигантской коммуналке — весьма типичный атрибут Ленинграда, доставшийся в наследство, словно потертый чемодан с антиквариатом, еще от имперского Санкт-Петербурга. Родители получили собственную квартиру в пятиэтажной новостройке, когда Леня уже перешел в восьмой или девятый класс, так что все его детство буквально прокоптилось запахом старой плиты с общей кухни, хлорки, которой одна бабушка-паникерша вечно заливала уборную и коридоры, и дешевой колбасы, которая, словно праздничный торт, всегда резалась на всех соседей по этажу. Отголоски коммунального прошлого вырываются иногда и сейчас, когда Каневский по привычке нарезает свой любимый финский сервелат на мелкие дольки или моет полы в доме, не жалея "белизны" — "шоб микробы поподыхали", как любила говорить та забавная старушка.       Ручка барабанила по поверхности листа в готовности быстро написать серию важных пометок, но Леонид так и не смог ни за что зацепиться. Это была хоть и значимая часть его взросления, но ничего особенного, кроме волны приятных воспоминаний, из памяти извлечь так и не удалось. Ничего паранормального, вроде визитов доппельгангеров или иной чертовщины, он тоже не припоминал. Хотя вполне возможно, что эти странные товарищи возникли не без помощи родной коммуналочки — за долгие годы непрерывного пребывания в довольно большом и навязчивом обществе, когда только узкая туалетная кабинка становилась настоящим "островком свободы", где можно было заполучить пару минут столь дефицитного, вожделенного одиночества, мозг попросту адаптировался к подобному положению дел. Так, например, в отличие от своих сослуживцев, Каневский мог спокойно работать часами в своем кабинете при абсолютно любом шуме — даже если за дверью будет долбить перфоратор, он не оторвется от стопки уголовных дел и не растеряет и крупицы своей концентрации. Поэтому не мудрено, что в детстве Леня попросту мог не замечать своих странных "друзей", затерявшихся в хаосе коммунального быта.       Вектор расследования плавно перенесся в сторону родителей. Несмотря на то, что Леонид считал преступной малейшую мысль о том, что мама с папой как-то могли поспособствовать этой ментальной трагедии, что породила доппельгангеров, за любое дело он привык браться основательно, со всех сторон, не теряя ни одной малейшей детали, поэтому рассматривать нужно было даже самые абсурдные и невозможные версии.       Семья у Каневского, как уже было не раз подмечено раньше, была совершенно простая, ничем не отличающаяся от тысячи таких же простых советских семей. Мама — учитель математики в средней общеобразовательной школе, одновременно строгая, одновременно чуткая женщина, которая вечно испытывала вину за то, что, как и подобает всем учителям "по призванию", уделяет внимание чужим детям гораздо больше, чем родному сыну. Она как бы пыталась балансировать между ролью безупречной хозяйки и ласковой матери, чтобы Леня не вырос недолюбленным и обделенным хоть в чем-то, и ролью эдакого "злого полицейского", опять же, чтобы Леня не вырос безответственным и невоспитанным. Папа — герой-фронтовик, едва не дошедший до самого Берлина из-за осколочного ранения. О своем военном прошлом он всегда говорил неохотно, даже с легким раздражением иногда уходя от расспросов маленького сынишки — об отцовских подвигах Леня многое узнавал по большей части от бабушки, которая с трепетом показывала внуку и медали, и почетные грамоты, и фронтовые письма (интересно, смог бы он отыскать всё это в доме, если бы оказался еще раз в своем странном сне?). После войны отец сразу устроился на Кировский завод. Это предприятие, словно повторяя судьбу львиной доли своих рабочих, в одно мгновение сменило боевые танки — символ разрушения и народной горечи, на сельскохозяйственную технику — символ созидания и жизни. Те самые красавцы "Кировцы", передовые мощные тракторы, пашущие на благо всего Союза, собирались и собираются по сей день именно здесь. Папу, как и маму, Каневский видел дома довольно редко, но недостаток мужского воспитания с лихвой компенсировался на улице — и тут не сказать, что ситуация была чем-то из ряда вон выходящим — было труднее найти ребенка, у которого детство проходило как-то иначе.       Тут Леонид, словно дойдя до некоторого контрольного пункта в своих воспоминаниях, решил наконец перекурить. Плотная картонная пачка "Союза-Аполлона" приятно лежала в руке и всем своим видом создавала впечатление чего-то поистине космического или, по крайней мере, импортного. Неизвестно, как долго она ждала своего "звездного часа", пылясь на столе — вроде как такие сигареты и вовсе перестали выпускать года три назад. Каневский редко баловал себя табаком — не хотелось бы, чтобы это маленькое пристрастие разрасталось в ежедневную привычку, ведь истинное удовольствие, по его мнению, ценно из-за своей дефицитности. Если он и брал в руки сигарету, то смаковал ее всякий раз, как самый настоящий эстет. Из раскрытой пачки "Союза" тут же ударил в нос нежнейший запах "вирджинии" — истинный дух Америки, отсылающий куда-то далеко, к индейским вождям, мудро раскуривающим свои трубки на склонах холмов... Наконец, огонек зажигалки плавно перенесся на кончик сигареты, и всю комнату заполонил густой табачный дым. Поток мыслей, тяжелый, будто несущийся на всех порах грузовой поезд, ненадолго остановил свой неумолимый ход... Голова приятно опустела...       — Все-таки мать нужно почаще навещать... После смерти отца она совсем осунулась и потускнела: исчез жизнерадостный огонек в глазах, она почти перестала улыбаться... Раньше хотя бы ученики ходили на частные уроки, спасали немного от тоски — а теперь она совсем одна... Может быть, эти идиоты — моя совесть? Тогда почему они напрямую не скажут, где я успел нагрешить? И почему их так много? И, в конце концов, разве совесть может вмешиваться в ход уголовных дел и участвовать в расследованиях наравне со мной? Господи, что я несу... Это какой-то бред... Хотя в книге Лема про "Солярис" что-то такое про совесть было написано, как человека призраки прошлого навещают... Но опять же, там появлялись другие люди, а тут-то, фактически, эти самые — мои двойники... Получается, я как-то перед самим собой провинился? Нет, мои мысли уже скрутились в морской узел, не нужно искать причины психических аномалий в художественных книжках.       Пепел то и дело осыпался на пол, терпкий дым с легкими нотками чернослива слегка пощипывал горло. Легкость в голове от первых затяжек уже начала отступать, а ощущение тупика лишь обострилось.