One Becomes Two

Один становится двумя, двое становятся одним. Так всегда говорил Малкольм. Дети Малкольма выкованы в его огне, рождённые из гравия, тепла и любви. В начале мы все были двойственными существами. — Мы были созданы совершенными и чистейшими, — тихо проговорил Шригнольд во время своей вечерней проповеди. Малютки, свернувшись калачиком у своих родителей, слушали проповедь Шригнольда так, словно это была их любимая сказка на ночь. «Затем что-то произошло после былых времён». Ненависть была порождена в мире. Рождённая Тьмой, Смертью и Страхом. Это было так могущественно, что даже Малкольм устрашился. Он изо всех сил старался спасти своих детей, уберечь их от ужасной участи, которая его ожидала. Он сделал всё, что мог. — Мы были разделены надвое, — сказал Шригнольд. — Две половинки одного целого, блуждающие по земле, чувствующие отдающуюся эхом боль от того, где когда-то было наше второе «я». Наш Особенный. Мы обращаемся за советом к Малкольму, поскольку только он знает, кто наш Особенный. Только Он может снова сделать нас целостными. Много лет назад, а может быть, и прямо сейчас, молодой Шригнольд преклонил колени перед Малкольмом в молитве. — Правда ли, что все мы когда-то были единым целым? Неужели у всех нас есть кто-то Особенный? — Спросил он, будучи таким молодым и наивным для этого мира Его бедные маленькие крылышки ещё даже не выросли (крылья его друга выросли до того, как им исполнилось 12 лет). — Да, дитя моё, всё это правда, — ответил Малкольм, его голос был тёплым, как очаг, породивший человечество, и грохочущим, как гравий, что является нашей жизнью. — За исключением очень немногих. Мои самые избранные дети. Стал целостным только я, стал целостным, благодаря распространению моего слова и моей любви ко всем. Год за годом Шригнольда ни разу не называли по имени во время Церемонии Воссоединения. Со временем у него выросли крылья, но он никогда не чувствовал себя целостным. Однажды, после утренней службы, Шригнольда позвали к его Пророку. Он становился взрослее, и как один из немногих Избранных, у него не было наследников. Это был момент, которого Шригнольд боялся всю свою жизнь. Он плакал часами. Он плакал днями. Всё, чего Шригнольд когда-либо хотел, – это Особенный, кто-то добрый и понимающий. Он хотел кого-то, кто любил бы его так, как он никогда не смог бы полюбить самого себя. Этого никогда не должно было случиться. Его Особенного никогда не существовало. Шригнольд родился от Малкольма в полном одиночестве. Шригнольд никогда больше не хотел, чтобы кто-нибудь почувствовал то душераздирающее страдание, которое он испытал в тот день. Шригнольд стал опорой в своей общине, войдя в роль Пророка так грациозно, как никто другой. Его проповеди были полны сострадания и мудрости далеко за пределами его возраста. Потребовалось всего две Церемонии Воссоединения, чтобы он перестал плакать прямо во время них. Он всегда предполагал, что, ну, его король Малкольм никогда не сможет сбить его с пути истинного, так что, несомненно, в конце концов он перестанет чувствовать себя таким одиноким. У него было так много друзей и прихожан, он был благословлен своими прекрасными крыльями в свой 21-й день рождения, почему… почему тогда он почувствовал нежную боль в груди? Почему его улыбка была такой поверхностной? Он был очищен! Он был сделан так, как задумал Малкольм! Почему? Почему? — Да ведь это и есть Особенный, тот, кто заставляет тебя улыбаться, когда ты боишься, что больше никогда не испытаешь этого. Кто-то, кто любит тебя в те дни, когда ты боишься, что любить нечего. У каждого есть Особенный, будь мы когда-либо благословлены любовью Малкольма. После вечерней службы всегда было тихо, и все читали, чтобы как можно скорее подготовить себя или своих малышей ко сну. Это позволило Шригнольду отвлечься, собраться с мыслями. Шригнольду нравились его крылья, и он любил летать. В такие ночи, как эта, когда его терзали сомнения в своей вере, он любил улетать в Страну За Радугой, чтобы полюбоваться видами. Не быть Пророком Шригнольдом в течение нескольких часов. Не то чтобы он не выделялся, как больной палец. Шригнольд боялся, что так и будет, даже если он наденет приглушённые цвета, если спрячет свои искрящиеся жёлтые крылья. В детях Малкольма было что-то такое, что отличало их от других, как очарование. Они обладали потусторонним очарованием, и особенно Шригнольд был одарен врожденной способностью обезоруживать и влиять на других. Он любил этот подарок, но он ему не понравился. Он был обаятелен и приветлив, и люди склонялись перед Шригнольдом, если ему подмигивали или кивали. Он никогда не был уверен, насколько это было связано с ним самим или с любовью к Малкольму, которая текла через него. Шригнольду понравился город. Было темно и грустно. В детстве ему никогда не разрешали покидать Страну За Радугой, говорили, что для их народа слишком опасно когда-либо выходить за пределы благословенной земли Малкольма. Это была идея Шригнольда обратить их в свою веру внизу, и хотя Шригнольд сказал, что это было сделано для того, чтобы спасти души несчастных детей Малкольма, которые не родились в Его королевстве, его истинные мотивы были более эгоистичными. Ему нравилось, как городские огни сверкали, словно звёзды, ему нравился запах пиццы (он все ещё слишком боялся есть что-то без благословения Малкольма, но, возможно, когда-нибудь). Ему нравилась странная одежда, которую носили эти люди, плотно прилегающая к коже и сшитая из множества разных тканей. Ему нравилось, что никто не обращал на него никакого внимания, он был для них не Пророком, а туристом. Странный маленький человечек в своей странной льняной одежде, стремящийся избежать ответственности быть гласом Божьим. Но сегодня вечером даже его город не мог принести ему радости. Шригнольд чувствовал себя вялым, его работа не приносила ему удовольствия, и он боялся, что его сердце отречется от Малкольма без его разрешения. Он сидел на скамейке в парке, сразу за несколькими плоскими зданиями. Просто чтобы вздохнуть, собраться с мыслями, когда он увидел крошечное пламя света, движущееся к нему. Это пламя было прикреплено к сигарете, прикрепленной к мужчине. Шригнольд почувствовал его запах ещё до того, как смог разглядеть его как следует, табак, дым и пот, но, как ни странно, Шригнольд не отшатнулся. — Привет, приятель, я тебя раньше здесь не видел… ты только что переехал в это здание? — Подметил мужчина, как только оказался достаточно близко, чтобы его можно было услышать. Он указал большим пальцем на здание позади себя. Он был высоким, с бледно-розовой кожей и сиреневыми кудрями, выглядывающими из-под кепки. На нем был пуховик, грязная рубашка и шорты с большим количеством карманов, чем Шригнольд мог себе представить. Должно быть, он пристально на него смотрел, потому что по шее незнакомца пополз горячий румянец. — Нет, я и не собирался, — задумчиво ответил Шригнольд. Он жестом указал мужчине на другую сторону скамейки, чтобы тот сел. — Ну-с, я так и думал, скорее всего, я бы запомнил, что видел кого-то вроде тебя поблизости, — сказал незнакомец, садясь рядом со Шригнольдом. — Тогда как тебя зовут, дружище? Я Орёл Уоррен, сертифицированный эксперт по дружбе! Он протянул Шригнольду руку для рукопожатия. Шригнольд же осторожно взял его за руку, наслаждаясь тем, какой горячей была ладонь Уоррена по сравнению с его собственными ледяными пальцами. — Я Проп… — он остановил себя. — Я – Бабочка Шригнольд, рад с вами познакомиться. Уоррен нервно усмехнулся. — Бабочка, ага, — проговорил он. — Да, я ждал, когда и у меня вырастут крылья, но ты знаешь, иногда это занимает больше времени, чем у других. То, как он это сказал это… это было так обыденно, но для Шригнольда это было что угодно, только не оно. — Я знаю, что ты имеешь в виду, — мягко сказал он. Шригнольд взял руки Уоррена в свои. — Я тоже довольно долго ждал, пока у меня вырастут крылья. Прямо сейчас Шригнольд мог слышать в ушах голос своего наставника, такой тёплый, как солнечный свет, и растворяющийся в обшитых тёмных деревянных панелях стен его кабинета, теперь принадлежавшего Шригнольду. — Как дети, рождённые от любви, мы должны помнить: «Для Малкольма день подобен тысяче лет, а тысяча лет подобна дню. Малкольм не медлит с выполнением своего обещания, как некоторые понимают медлительность», — говорил он и вытирал слёзы Шригнольда. Вечно поздний цветок, чувствительный тип, рождённый в этот мир с сердцем, достаточно большим, чтобы затопить город. Или весь мир. Он был тем самым чувствительным типом позднего цветения, который изливал всю свою любовь на Уоррена, сжимая его руки, потому что, Малкольм его побрал, может быть, только один из них мог бы лечь спать без слёз сегодня вечером, если бы чувствовал, что его любят. Они не были уверены, как долго просидели на этой скамейке, сжимая руки друг друга, как сердце, качающее кровь, и не сводя глаз с земли, только то, что сигарета Уоррена давно догорела. Это не имело значения. В тот момент они были такими же, какими были много лет назад, два подростка, напуганные будущим, потому что оно казалось более мрачным, чем всё, что они когда-либо испытывали, и они не были уверены, насколько всё может быть плохо. Как много они могли бы вынести. Не имело значения, что у них обоих на щеках были следы слёз, похожие на безмолвные реки, стекающие в долину. Ночь была холодной, и Шригнольду нужно было возвращаться домой. Он встал, и ему захотелось сказать незнакомцу рядом с ним, что он любим! Что однажды он стал единым целым, и одно становится двумя, и двое становятся одним, и однажды эта любовь будет возвращена сполна. Но он не может подобрать нужных слов, застрявших у него в горле. И он ушёл. Он взлетел высоко над облаками, где воздух был тёплым и сладким. А когда-то люди были слепы, поэтому Малкольм одарил их зрением. Шригнольд, спотыкаясь, побрёл через город к своему маленькому коттеджу у часовни. Его конечности отяжелели от чувства вины и сна, а желудок заурчал, потому что он должен был поесть несколько часов назад, но сейчас ему больше всего хотелось поспать. Он добрался до своей кровати и бросился на пол, отдавшись на милость Малкольма, посылая свои вечерние молитвы. Голоса Малкольма, Старого Пророка и его родителей эхом отдавались в его голове, как осы, пытающиеся вырваться на свободу. Шригнольд едва мог расслышать, что они говорили, но он слишком устал, чтобы обращать на это внимание. Он отправился спать. Где-то внизу Уоррен сбросил с себя одежду и рухнул на кровать, в его голове тоже роились мысли, но только о том странном человеке, которого он встретил. Как почти казалось, что его сердце светилось красным под льняной рубашкой. Глубоко внутри себя он знал, глубже, чем когда-либо чувствовал Уоррен, что они встретятся снова. Он чувствовал это так, как будто каждый день ощущал тяжесть земного притяжения, это было постоянным, успокаивающим и, самое главное, реальным. Это было не заклинание, которое наложил на него Шригнольд, а нечто большее из того, что он отбросил, и на несколько минут Уоррен смог увидеть мир таким, каким он был на самом деле. Это было красиво и тепло. Это был мир со странными маленькими человечками-бабочками, которые держали его за руку и чувствовали его горе, любовь и радость так же сильно, как и Уоррен. Не имело значения, что они заснули в одно и то же время, в одни и те же минуты, за много миль друг от друга. Не имело значения, что в нескольких милях от города были пары, трахающиеся, ссорящиеся, разводящиеся или женящиеся. Ничто из этого не имело значения, потому что, как много раз показывало время, Шригнольд был поздним цветком. Что сияние его сердца всегда будет возвращать его обратно к Уоррену, где бы в мире они ни находились. Что одно становится двумя, а двое становятся одним.