One Becomes Two

Весна встретила ледяную Зиму не с безразличием или ненавистью, а с тёплыми улыбками и нежным прикосновением. Она оттаяла и исцелилась, и не всё было так прекрасно, когда Весна открыла ей те части Зимы, которые она не хотела показывать другим. Коричневый цвет её гнили подо льдом и кости животных, которым не повезло избежать зимнего гнева. Весна не боялась, как и Зима не боялась весенних насекомых, весеннего нашествия или весеннего зноя, которое оттаяло и осыпалось. Они увидели друг друга такими, какие они были, и не отшатнулись, потому что как можно отшатнуться от собственного образа, когда ты, наконец, можешь увидеть всё то, что в тебе привлекало свежим взглядом. Шригнольд приспособился к жизни под радугой так хорошо, как только мог. Он всё ещё носил свою льняную одежду, за исключением пронизывающего зимнего холода, когда он украл все одеяла, куртки и толстовки, принадлежавшие Уоррену, и закутался в них, не привыкший к такой погоде, которая не была вечно умеренной и благословенной. Он всё ещё молился за всеми своими приёмами пищи, несмотря на то, что знал, что какую бы молитву он ни произносил, Малкольм уже не слушал. Не то чтобы его ненавидели так сильно, поскольку Малкольм закончил свою работу со Шригнольдом, и Шригнольд в нём больше не нуждался. Поэтому он попытался расширить свой кругозор, жить без ограничений, с которыми вырос, и находил в этом что-то прекрасное и что-то пугающее. Он съел мармеладного червячка, который показался ему не таким вкусным, как Уоррен. Наконец-то ему удалось попробовать пиццу из магазина на углу, и она оказалась такой же замечательной, как он и думал. Вечера, когда Уоррен приносил пиццу по дороге домой с работы, чтобы они могли съесть её и вместе посмотреть фильм, были теми ночами, которыми так дорожил Шригнольд. Его сердце светилось так ярко, что это почти отвлекало, но Уоррену нравилось это физическое напоминание о том, что Шригнольд был переполнен той же любовью, которую он чувствовал, гремя в его грудной клетке так сильно, что это причиняло боль. Он не чувствовал необходимости молиться перед сном, потому что обниматься с Уорреном ночью было лучше, чем любая молитва, которую он когда-либо произносил. Это казалось более реальным, чем любая проповедь, которую он когда-либо произносил. Просыпаться рядом с Уорреном было истинным блаженством, к которому Шригнольд не был уверен, что когда-нибудь привыкнет. То, как солнечный свет обрамлял мягкие сиреневые кудри Уоррена. Каким мягким выглядело его лицо, умиротворенным и не омраченным никакими тревогами или стрессом. Шригнольд провёл большим пальцем по лицу Уоррена, чувствуя каждый бугорок прыщей и шрамов, каждый мягкий участок персикового пуха. Затем Уоррен просыпался, и это была любимая часть Шригнольда, ведь он улыбался, настоящей и большой улыбкой, потому что он был счастлив видеть Шригнольда. Не для того, чтобы увидеть Пророка, или восхищённый его очарованием, но счастливый видеть его. Бабочка позднего цветения, изгнанная своим народом, боящаяся стольких вещей, но влюблённая гораздо больше. То раннее весеннее утро началось так же, как и многие другие, с поцелуя. Они всегда мечтали о том, чтобы их разбудил поцелуй настоящей любви, но жизнь оказалась лучше, чем они себе могли представить. Во-первых, это было взаправду. Клочковатая щетина Уоррена зудела на вечно гладкой коже Шригнольда, утреннее дыхание было чем-то особенным, и иногда они оба так уставали, что один из них засыпал на середине поцелуя. Это было идеально. Они просыпались, и Шригнольд направлялся в ванную, чтобы почистить зубы и причесаться, в то время как Уоррен начинал с горячего кофе. Шригнольд, стремясь пробовать что-то новое, вдруг осознал, что ему нравится кофе. Особенно учитывая то странное время, в которое он работал на данный момент, документируя своё пребывание в Стране За Радугой в качестве мемуаров. Так мало известно об их культуре, их крайних убеждениях, и издатели чуть не подрались из-за него. Он пил кофе, как и чай, со сливками, сахаром и таким количеством мёда, сколько хотел. Уоррен сказал бы ему, что он и так достаточно очарователен, и неважно, сколько раз Шригнольд услышит эту шутку, она всё равно заставляет его сердце трепетать от счастья. Он чувствовал запах готовящихся вафель в тостере. В самом начале их отношений они поняли, что ни один из них не очень хорош в кулинарии, Уоррен из-за отсутствия практики, а Шригнольд из-за того, что никогда не готовил сам, поскольку это не входило в обязанности Пророка. В первый раз, когда он попробовал блинчики на двоих, он включил пожарную сигнализацию, а Уоррен, проснувшись, заметил, как Шригнольд плачет, держа в руках кастрюлю с хоккейными шайбами и сидя под текущей раковиной, пытаясь потушить огонь. В то утро они решили, что будут готовить в своём собственном темпе, и в конце концов они оба научатся готовить, но только когда будут готовы. Именно так они воспринимали свои отношения. Буквально раз в жизни у Уоррена было больше опыта в отношениях, чем у его партнёра, и он мягко вёл Шригнольда в его темпе. Шригнольд любил обниматься и держаться за руки и осознал, что целомудренные поцелуи могут быть невероятно приятными. Однажды Уоррен попытался углубить поцелуй, так как чувствовал, что именно так проходит вечер, и это было просто слишком для Шригнольда. Жизнь, прожитая и участвующая в том, что, как он теперь знал, было культом, нанесла неизгладимый ущерб. В глубине души он знал, что больше не является тем неприкасаемым, девственно чистым Пророком, каким был когда-то, но это не помешало чувству вины подняться, как желчь в горле. И все же он был благословлен, потому что теперь у него был Уоррен. Уоррен, которому нравилось быть нужным и желанным, всегда был рядом, чтобы утешить свою дорогую бабочку, прижать к себе и поцеловать в его влажные щёки, в макушку и дать ему понять, как сильно его любят. Уоррен поставил вафли на их крошечный обеденный столик, который технически находился в той же комнате, что и кухня, но им было всё равно. Он поцеловал Шригнольда в макушку, его антенна щекотала его лицо. — Доброе утро, любовь моя, — мягко проговорил Уоррен, а Шригнольд хихикнул. — Ты уже пожелал мне доброго утра, — ответил он. Ухмылка Уоррена стала мягкой, практически туманной. — Да, знаю. Думаю, мне просто нравится это говорить, — сказал он, и Шригнольд покраснел, его сердце засияло ярко-красным светом под рубашкой. Он мило сморщил нос и проткнул вилкой пропитанный сиропом кусочек вафли. — Чудак, — ласково произнёс он, протягивая еду Уоррену, чтобы он поел. Уоррен действительно съел его, даже если оно было слишком сладким на вкус. — Знаешь, это немного по-богатому прозвучало в твоих устах, — добродушно поддразнил Уоррен в ответ, и Шригнольд рассмеялся. Уоррену нравилось, когда он смеялся, было ощущение, что его тщательно ухоженная внешность на мгновение исчезала, позволяя ему почувствовать настоящее счастье. — Тогда взгляни на нас, — сказал Шригнольд, и в его голосе звучала та же спокойная серьёзность проповедника. — Парочка чудаков. Затем он наклонился, и они обменялись липким сладким поцелуем за завтраком. У Уоррена сегодня был выходной, и он решил, что Шригнольд тоже должен отдохнуть. Был первый тёплый день весны, и они слушали пение птиц за окном и чувствовали запах цветущей вишни в поле за их домом. Весна встретила ледяную зиму так же, как Уоррен и Шригнольд встретили весну из своей квартиры. Окно было распахнуто, мягкий ветерок шевелил белые льняные занавески, которые принёс Шригнольд. Цветочные ящики были починены и очищены от мусора, который когда-то там обитал, чтобы в них можно было держать базилик, лаванду и любое другое растение, пришедшееся им по вкусу. Уоррен стряхнул пыль со своего проигрывателя и включил пластинку, позволив нежной мелодии кружиться и танцевать вокруг них. Их мир казался ярким и свежим, как глоток свежего воздуха, как роса, оседающая на клеверной грядке. Пыль, которую они поднимали, плавала вокруг них, словно пикси, танцующая в солнечном свете и движимая ветерком. Шригнольд отошёл от цветочных ящиков и с гордостью посмотрел на дело своих рук. Уоррен присоединился к нему сзади, его руки обхватили Шригнольда за талию, а подбородок упал на его плечо. На его лице была глуповатая ухмылка, которую Шригнольд не мог видеть, но мог почувствовать. — Я люблю тебя, дорогой, — мягко сказал Шригнольд, кладя руки на руки Уоррена. Уоррен тихо замурлыкал и уткнулся носом в шею Шригнольда. С открытым окном они могли лучше слышать город внизу. Почти убаюканный его шумом. — Я тоже тебя люблю, — ответил Уоррен. После чего они стояли вместе, пока солнце и ветерок согревали их и согревали их дом. Двое стали одним.