BNHA сборник

Даби одевается в насмешки, как в одежду. Он сам становится насмешкой. С того момента, как он берёт себе новое имя — Даби — он становится чем-то новым, чем-то грязным, чем-то сильным. Он знает, что сильное может быть только грязным, мерзким, подлым — он видел это в своём отце. Даби знает всё о силе, но сам не хочет становиться ей, он только притворяется, примеряя на себя то одно оскорбление, то другое. Теперь, когда ему не нужно соответствовать никакому статусу, просто быть кем угодно, чем угодно. В один день урод, а в другой уже «чёрт, как ты можешь быть таким сексуальным», а в третий никто и не видит Даби, никто даже не говорит его имени, как если бы на 24 часа он исчез из мира. Даби чувствует себя чем-то эфемерным, большим, чем просто человек с покалеченной судьбой, большим, чем просто брошенный, недолюбленный ребёнок. Даби — глупое еврейское имя, которое он, Даби, подсмотрел у матери в книге давно в детстве. Оно запомнилось ему, потому что одним из значений была сила, власть, прочность. Оно само всплыло в голове, когда нужно было начать новую жизнь. После Даби подсмотрел: дополнительное значение — жертва. Он не удивлён, что не запомнил этого с детства, но теперь это казалось как никогда уместным, — теперь, когда половина его тела выглядит, как обугленные гематомы. Жертва — это то, что Даби понимал, то, как он себя чувствовал, то, чем он не хотел больше быть. Впрочем, Даби плохо представлял, чем он быть хочет. Едва ли Лига Злодеев соответствовала его представлениям о себе, но вот, где он был. Даби видел себя как-то иначе, он хотел чего-то большего, чего-то по-настоящему важного, что зажигало бы его ум и его сердце, и всё внутри заставляло гореть — гореть не буквально. Пока Лига была приемлемым местом для переждать и иногда даже развлечься, но зона роста, определённо, была где-то ещё. Даби нащупал её, когда встретился с Чисаки. Лига не взлюбила Чисаки с первой встречи — оно и понятно, Чисаки высокомерно появился в логове Лиги, убил Магнэ, Компрессу повредил руку, кинул свою визитку, как кость дворовым собакам, и ушёл не повреждённым. Даби не видел лично, но слышал от каждого в Лиге и был заинтересован. Он жаждал сам увидеть Чисаки: посмотреть на него, почувствовать его мощь, оценить его наглость. Даби думал, что сможет бросить в Чисаки одну из своих насмешек, и тот растеряется, но всё пошло иначе. Когда они встретились впервые, Даби бросил насмешку, и Томура бросил в него предупреждающий взгляд, а Чисаки не ответил ничего. Он обратился к Томуре с настоятельной рекомендацией держать своих уродов под контролем, добавил, что это полезное умение, которое Томуре неплохо бы освоить (это была правда, но для Даби это было бы невыгодно). Отсутствие реакции задело Даби самую малость, он решил: при удобном случае покажет Чисаки, что он достоин его внимания, и усмехнулся сам себе. Чисаки ушёл с гордым видом, как обычно. Чисаки вообще удавалось держаться на удивление хорошо, даже если он находился в невыгодных условиях, невыгодных по всем параметрам. Даже когда его лицо было в чужой крови, а куртка в грязи, когда пот сливался с этими жидкостями на его теле, Чисаки сжимал зубы и выдавал презрительное «отвратительно», и вытирал ладонь о брюки. Когда Даби впервые услышал это «отвратительно» из уст Чисаки, то стал смутно догадываться, почему Чисаки приковывает его внимание. Это та самая форма силы, власти, мощи, которую он всегда видел, какую считал абсолютной и ненавидел это; Чисаки напоминал отца, но был моложе и строже (да, ещё строже), и его жесты были изысканнее. Это была не худшая часть, худшая проявлялась, когда Чисаки говорил о своих убеждениях. Это могла быть фраза, брошенная вскользь — коротко, просто и достаточно, чтобы подогреть интерес, чтобы заставить что-то внутри Даби замереть в ожидании. Вообще-то, Чисаки не болтал много: как ни странно, он не любил говорить о себе и даже о своей банде, конечно, мало говорил о прошлом, только упоминал о былом влиянии, но о чём Чисаки говорил, так это о лучшем мире. Это был почти триггер Даби — он был уверен, что тоже сражается за лучший мир. Чисаки говорил об очищении, это было очевидно, учитывая его проблемы с тем, что он называл «грязью», о перерождении. И даже если пытался, Чисаки не мог скрыть энтузиазма, когда говорил об этом, а Даби, он был уверен, не может скрыть восторг в своих глазах, когда слушал. Конечно, эти беседы перемежались с угрозами через фразу, но это не главное. Главное — это то, что они говорили. Конечно, Чисаки не поддерживал идеологию Пятна — едва ли он много думал о ней, так что они не были похожи на друзей по интересам, но Даби знал, что в их взглядах есть много общего, в чём-то фундаментально важном они уже совпадали. Так что упасть в отношения не было внезапным. Отношения в их исполнении — это секс, жёсткий, очень жёсткий секс, угрозы и разойтись по разным сторонам, но всё же, это были отношения. Не похоже на что-то романтическое, здоровое или полноценное, но Даби и не был романтичным, здоровым или полноценным. Он использовал все предлоги, чтобы упасть в Чисаки и раствориться во всём, что его привлекало: в грубости, опасности, глубине мыслей за малым количеством слов. Даби чувствовал себя хорошо рядом с Чисаки, даже если это выглядело как унижение. Может, всё и должно быть так, может, Даби надо, чтобы его унизили, ведь это единственная знакомая форма любви. Больше насилия значит больше внимания, больше внимания — значит, Даби ценен. Он не пустое место, он значим, и его уже нельзя игнорировать. Пока они состояли в этих странных отношениях, Чисаки не пропускал насмешки Даби, и Даби исправно пытался сделать их наиболее изощрёнными и в жестоких шутках добраться до сути — задеть Чисаки, взорвать его самообладание, его уверенность; открыть Чисаки для себя. Это было прекрасно, пока было, а потом резко оборвалось. Чисаки проиграл, и Томура разошёлся, и Даби обещал себе не смотреть на Чисаки после этого всего, не говорить с ним, не писать ему писем, которые он всё равно не отправит (как будто бы Чисаки мог бы их вскрыть и прочесть). Даби хотел запомнить Чисаки могущественным и влиятельным — тем, кто мог одним взглядом опустить его на колени. Даби хотел верить, что эти отношения ещё не исчерпали себя и ещё могут дать ему что-то ценное. Он чувствовал их незавершёнными. Может, потому что в них он ещё не жертвовал, может, потому что Чисаки давал хоть какую-то компенсацию насилию, в отличие от отца, может, потому что Даби умел строить отношения только на основе выгоды и нездоровой, деструктивной привязанности. В конце концов, ещё какое-то время — может, пару месяцев, может, пару лет — Даби будет думать о Чисаки, зажигая своё пламя, вспоминать все их диалоги на этот счёт. Чистая сила у грязного человека, идеальное средство уничтожения, оставляющее после себя лишь пепел и никаких улик, никакой грязи. Думая об этом, Даби усмехался. Он почти перестал чувствовать себя так, будто бы он — неудавшаяся шутка природы. Невероятно, что Чисаки, будучи таким замкнутым, эгоистичным и своенравным, подарил Даби ощущение целостности и ценности. Не важно, что не специально, важно, что подарил. И на самом деле, секрет, из-за которого Даби не хотел отпускать Чисаки из своей головы, заключается в том, что Даби испытывает к Чисаки самое светлое чувство из всех, на которые он способен, чувство, которого он не испытывал к другим людям, чувство, о котором не должны знать другие. Благодарность.