BNHA сборник

— А в детстве… Киришима говорит тихо, но с чувством. Говорит уже третий час, обо всём, что приходит в его голову, и, наверное, это сам Дьявол наказывает Бакуго за то, что тот когда-то говорил, что голова Киришимы пуста. Голова Киришимы полна всякого мусора вроде расписания любимых телешоу его мамы или имён всех трёх форм каждого покемона, или чит-кодов для «Мортал комбат», которые он отказывается использовать, ведь это не по-мужски. Ещё в голове Киришимы много мыслей о мужественности, силе, воле, героизме, морали, этике и эстетике. Бакуго думает, там завалялись даже остаточные знания по философии, но едва ли Киришима их вспомнит, если об этом не говорил его кумир, терминатор или любой другой супер мужественный и крутой герой блокбастера. Киришима говорил обо всём легко, будто бы доступ в его голову и его мысли открыт каждому, кто готов будет слушать. В голове Киришимы было много важного, трогательного, нежного. Бакуго ни за что не признался бы вслух, что ему нравится это слушать; вслух он сказал бы, что это чушь, и что его уши вянут, и что лучше бы Киришиме перечислить все имена всех покемонов, а ещё лучше, наконец, заткнуться. Бакуго сказал бы это всё, если бы его спросили, если бы его застали за удовольствием, которое он получает, слушая Киришиму, видя, как он искренен и честен, и открыт. Киришима делал вид, будто не обращает внимания на Бакуго и его реакцию, только иногда задавал уточняющие вопросы, на которые только и нужно, что кивнуть или промычать, обозначив внимание, но он следил за Бакуго, и Бакуго это знал. Глаза уже давно привыкли к темноте, и Бакуго без труда улавливал, когда глаза Киришимы скользили по лицу Бакуго с немым вопросом: «Ты ещё здесь? Тебе интересно?» С той же лёгкостью, с которой он замечал чужой взгляд, Бакуго его игнорировал, будто тоже не замечает. Ответная вежливость? Чёрта с два, просто в этом был свой интерес: наблюдать за лицом Киришимы и не встретиться глазами, и сохранить видимость безразличия. -… в детстве я очень любил зиму. Мы собирались всей семьёй и ехали к бабушке, тогда она держала отель на горячих источниках. Знаешь, как здорово зимой на горячих источниках? Ну, наверняка, знаешь, ты же всё знаешь. В общем, мы собирались за неделю, ходили вместе с мамой в магазины по вечерам и выбирали лучший подарок. Обычно не могли выбрать и привозили несколько. Отец всегда приносил цветы, такой огромный букет, мы садились в машину — и ехали. У меня очень строгая бабушка, она встречала нас с чопорным выражением лица, но это деланное. Когда она принимала цветы, её лицо тоже расцветало, и она знаком звала нас в дом. Сначала она принимала нас, как гостей, и обязывала вымыться. Мы сидели в этих источниках, и отец впервые за месяцы работы выдыхал. Это был тяжёлый, но сладкий выдох: наконец, у него отдых. После он расслаблялся, мне всегда было приятно это видеть. Иногда шёл снег, и он таял быстрее, чем долетал до воды, но я всё равно раскрывал рот и ждал, что упадёт снежинка, и я смогу её съесть. Конечно, у меня ничего не получалось. В общем, мы выходили из бани, переодевались и садились в маленькой комнате для персонала. Бабушка уже накрыла на стол и ждала нас с этим строгим выражением лица, которое было у неё, наверное, любимым. Затем мы обменивались новостями, я ел много сладкого, и потом меня так за это ругали… А как же оставить другим, а как же кариес, марш чистить зубы… Ночью было хорошо. Тихо. Только дыхание родителей, и больше ничего. Я долго не мог уснуть и смотрел в потолок, и всё мне казалось тогда волшебным. Когда мы уезжали, я обнимал бабушку на прощанье, а она выглядела всё так же строго, но позволяла поцеловать себя в щёку и сдержано махала на прощанье. Я садился в машину, и волшебство замирало до следующего раза, когда я приеду. А потом оно исчезло совсем. Киришима сделал паузу, и Бакуго невольно вздохнул. Нервный вдох, выдающий напряжение, выдающий всю пристальность, с которой он слушал. — Что случилось с отелем? — быстро спросил он. Киришима повернул голову к Бакуго и улыбнулся. — Продали. Смешно, что я говорю о волшебстве, когда учусь в лучшей школе для людей с причудами. Все такие удивительные! Но это вроде… не то. Бакуго кивнул, Киришима кивнул в ответ, и только тогда Бакуго понял, что они всё же встретились взглядом и даже установили контакт, и теперь сложно отвести глаза и сделать вид, будто ничего не было, будто ему вовсе не интересно. Киришима отвернулся первый. Он смотрел на потолок несколько секунд, а после вытянул руку и ткнул в него пальцем. — Я вспомнил об этом, потому что твой потолок чем-то напомнил тот. Не знаю, чем точно. Это странно, ведь все потолки, по сути, одинаковые? — Нет, — честно ответил Бакуго, бросив взгляд на потолок. Слово первым сорвалось с его языка, и ему оставалось только следовать за ним. — Опуская дизайнерские изыски, классические и подвесные потолки различаются между собой. Натяжные, зеркальные, плиточные, как в офисах… Много вариантов. Киришима не отвечал, и Бакуго вновь посмотрел на него. Лицо Киришимы выражало скепсис, и Бакуго честно недоумевал в ответ. — Что не так? — спросил он, и Киришима рассмеялся. Он смеялся не меньше минуты, пока Бакуго чувствовал нарастающее раздражение, и пояснением сделал только хуже. — Ты такой ботан. Бакуго вырвал из-под головы подушку и запустил в Киришиму. Киришима продолжил смеяться. — Я выгоню тебя на улицу, — предупредил Бакуго. Киришима через смех уточнил: — В час ночи? — В час, — Бакуго важно кивнул. — В этой нелепой пижаме. Верни мою подушку, я ложусь спать. Киришима надулся и зажал подушку в объятьях, а через секунду усмехнулся с тем задором, от которого Бакуго пробирало в лучшем смысле этого слова. Этот задор воодушевлял Бакуго, заводил не как для битвы и разрушений, а просто для действий, для чего-то. Бакуго всегда отвечал на этот вызов. — Забери её, — сказал Киришима тихо и хитро, обращая руки в камень, и Бакуго вставал с кровати раньше, чем успевал это понять. Через мгновение он уже стоял на корточках перед футоном Киришимы и усмехался. — Я не буду использовать свою причуду ночью, — его голос звучал важно, но на самом деле, его мать отбила бы ему затылок, шуми он после одиннадцати (впрочем, никому не стоит об этом знать), — но я могу выкинуть тебя из окна. Тебе, может, и ничего, но там холодно, сугробы в половину человеческого роста, на тебе эта дурацкая пижама, и мои родители уже спят — никто не пустит тебя обратно. Киришима смотрел на Бакуго с сомнением некоторое время, но всё же отдал подушку. — Ты умеешь убеждать, — сказал он для вежливости и тут же перевернулся на другой бок, лицом к двери. — Спокойной ночи. С ярким ощущением победы и лёгким привкусом разочарования Бакуго вернулся на свою кровать и повернулся к окну. Он закрыл глаза и лежал так долго, что стал слышать ровное сопение Киришимы. Это было очень неловко. Бакуго повернулся на спину, распахнул глаза и уставился в потолок. Сна не было ни в одном глазу, и чужое дыхание рядом действительно звучало успокаивающе, за окном не звучало ни машины, ни ветра — ничего. Его потолок был точно таким, каким был обычно, каким он видел его всю жизнь, с мелкими светильниками, образующими треугольник над его кроватью. В нём не было ничего особенного, но в этой ночи, может, всё дело в этой ночи, когда Киришима напросился на ночёвку и наболтал так много. Может, дело в вечере, когда они пили какао и играли в монополию. Может, дело в самом Бакуго, ведь он удивительный и невероятный. Может, в нём даже есть что-то волшебное. По крайней мере, он так чувствует. Бакуго чувствует внутри волшебство.