Один на один

Говорят, Моракс способен превращать в золото всё, чего коснётся рука. И только глупцы воспринимают эти слова буквально. Говорят, Барбатос однажды махнул рукой, и горы Мондштата лишились своих пиков. Возможно, эта байка не так уж далека от правды. Говорят, Баал настолько безжалостна, что даже Небесный Порядок не помешал охоте на Глаз Бога — не захотели связываться. Каждый раз, когда Скарамучча слышит об этом на улицах Инадзумы, его пробирает смех. Сам он, подобно Архонтам, обладает не менее значимым даром — всё, к чему он прикасается, превращается в тлен. Оружие при ковке даёт трещины. Фиалковые дыни гниют. А люди умирают. Скарамучча — фантасмагория в оболочке нечеловеческой жути. Пусть говорят, что он свихнулся — это не так. Чтобы сойти с ума, нужно идти хоть куда-то, а он даже не тащится, только падает, а после — ни черта, лишь тот самый тлен, который сам вокруг себя создал, потому что слишком сильно вляпался в эту скучную жизнь. Жить — скучно. Знать — тоже скучно, если знаешь чуть больше прочих. Ощущать — скучно. Скарамучча ничего не видит. В его новой реальности не существует никакого цвета кроме чёрного. И он поворачивает голову на звучание мысли, потому что слуха физического тоже нет. Тело конвульсивно дёргается, пальцы сжимаются в кулаки, а непослушный рот растягивается в улыбке. — Вот интересно, это дар или проклятие: божество мудрости Буэр думает слишком громко. Он тоже говорит мыслями, но всё равно открывает рот и захлёбывается чернотой. — Это твой разум, не мой. — отзывается без звука слабый светло-зелёный огонёк. — Ты захотел компании, я и появилась. Скарамучча вновь смеётся, и в глотке застревает булькающая горькая вязкость. — Если бы я захотел поговорить, выдумал бы себе кого-нибудь поприятнее. Катись отсюда. Он взмахивает рукой, и огонёк непрошенной мысли растворяется во тьме. Скарамучча не знает, спит он или нет, но предпочитает считать своё состояние сном, а окружающую пустоту — домом. Тут нет ни окон, ни стен. Нет дверей и лестниц, нет этажей и крыш. Здесь всегда холодно и темно. Чернь вокруг кажется бесконечной, и в ней легко забыть обо всём: о мире вокруг, о пространстве, о завтрашнем дне и дне минувшем — даже о самом течении времени. Скарамучче снится — он думает, что снится — вселенная, полная мёртвых галактик и космической пыли. Не фальшивое звёздное небо Тейвата, а то, что за ним: нестабильные звёзды, которые загораются, гаснут, срываются вниз и успевают сгореть до того, как коснутся земли. Эти сны принадлежат не ему, но они занятны настолько, что иногда Скарамучча осознает с особой ясностью: ему совсем не хочется ни просыпаться, ни выбираться из того места где он оказался. В конце концов, Архонту совершенно не обязательно иметь физическую форму. Можете отобрать и это, разницы уже никакой. — Ты не можешь сидеть здесь вечно. Вспыхивает беззвучная мысль среди скопов звёзд. — Могу. И тут же гаснет. Буэр — воплощение мудрости. Если она не поняла до сих пор, догадается в самое ближайшее время: Скарамучча куда ближе по своей сути к стражам руин, чем к людям. Он как нулевой пациент, разнозчик болезни — тлен коснётся каждого, даже древнейший из архонтов не способен противостоять течению времени. Моракс обратится однажды в элементальную пыль, а Скарамучча продолжит слоняться по земле. Когда он понял это? Может, когда разрывал могилу руками или когда впервые оказался в Снежной? В оба эти дня было холодно — вот и всё, что он позволил себе помнить. — Можешь прятаться здесь сколько угодно, но тебя всё рано ждёт наказание. — Разве твои вероломные попытки влезть в мою голову — это не наказание? — Разве что для меня. Огонёк мысли исчезает прежде, чем Скарамучча успевает приложить к этому руку. Когда сны о звёздах заканчиваются, на их смену приходит море. Скарамучче снится, что он тонет. Толща давит на грудь, ломает руки и зализывает острые сколы ледяным языком. Море простирается вглубь времени. Море дерёт горло солью. На шее у Скарамуччи камень, тот самый, что выдернули из груди. И он тащит лёгкое тело на дно. Синь моря обесцвечивает глаза и волосы, расцветает на губах алыми росчерками. Вода заливается в грудь, и тянет-тянет-тянет, сколько не бейся. Скарамучча не захлебнётся, потому что не способен дышать. Но, возможно, соль окажется сильнее времени. — И как, интересно, от желания стать Богом ты пришёл к мысли о самоубийстве? — Можно подумать, ты никогда об этом не думала. Огонёк смеётся — наверное смеётся, — расцветает ярче и подбирается ближе. — Я и пожить толком не успела. Скарамучча отворачивается от слепящего света. — Вы, Архонты, слишком высокомерны. — И всё же ты захотел стать одним из нас. — Я захотел стать лучше. Это немного другое. Скарамучча снова остаётся один. В вязкой бездонности его нового мира блекнут галактики и высыхают моря. Его звёзды, одна за одной, умирают, а он сам остаётся жив. Когда не остаётся даже намёка на старые сны, Скарамучча видит улыбку, тонкую и отчаянную. Улыбку человека, едва балансирующего на краю, когда шагает по корабельной кромке. Наверное, однажды Скарамучча видел что-то подобное вживую. Но он не хочет ни знать, ни помнить. Когда человек с улыбкой оступится и упадёт с корабля, Скарамучча уже будет внизу, чтобы его встретить. И лишь тогда это начнёт иметь значение. — Расскажи мне о том, что видел. Нахида больше не огонёк — она вполне осязаема, и говорит не мыслями — словами. Они звенят и, не находя конца, разлетаются оглушающими отзвуками по бесконечной пустоте. Скарамучча оглядывается по сторонам: он не просыпается, но словно осознает себя чуть лучше — руки и ноги становятся осязаемыми, а голова тяжёлой. Немыслимым грузом на плечи опускается боль. Вот уж насмешка — не сдохнуть, но настрадаться с лихвой. — Приходишь и портишь мне всё веселье. — он скрывает прищур за недовольством. Нахида держит руки за спиной и склоняет голову на бок как обычный ребёнок. Скарамучча уверен: он бы победил в той дуэли, будь она честной. Один на один. — Ты впервые подумал о ком-то кроме меня. Это любопытно. — Мне нечего тебе сказать. — Скарамучча отворачивается и привычно тянет руку, чтобы смахнуть наваждение, но останавливается. — Есть вещи, которые действительно не твоё дело, Буэр. — Как скажешь. — Нахида пожимает плечами. — Надеюсь, в следующий раз мы поговорим уже в другом месте. Свет за спиной рассеивается, и Скарамучча снова остаётся во тьме. Один на один.