Аберрация

— Кто станет тебя слушать?! — Лучше промолчи! Снег. Его здесь было даже больше, чем песка на Татуине. Он валился с неба и поскрипывал под лыжами. Ветер кружил его в потоках, в немыслимых спиралях. Хлопья, похожие на овсяную кашу, летели наверх, неподвластные гравитации... А впереди был туман. Тяжёлый и плотный, непрозрачный, как молоко. Видеть через него не помогали даже самые мощные фонари. Все, что ненадолго отходило, набирало дистанцию, мгновенно растворялось в пустоте, оставалось там, за завесой снега. День был долгим, но темнело стремительно. Хотские ночи были темнее любых других ночей. Темнота длилась всего часа три, но идти по ней было своего рода испытанием. Вокруг не было ничего. Видны были только крупинки снега, кружащиеся в свете налобного фонаря, и больше ничего. Они сверкали перед глазами яркими белыми запятыми, а за ними — тьма, непроглядная, бесконечная, непостижимая. Стоило поднять голову — и казалось, что небо осыпалось, падало вниз, словно кто-то там, наверху, встряхивал огромное покрывало. В густом воздухе было тяжело передвигаться, темнота давила, втискивалась в расширенные зрачки, заполняла мозг без остатка, превращая его в такую же тёмную вязкую массу, заставляла согнуться, остановиться… но ночевать здесь было ещё опаснее. Бурная стихия легко могла проломить толстый лёд, под которым гудел хотский океан. Это означало бы верную смерть. Но Эмедису ужасно хотелось взглянуть на зеленоватую воду, плескавшуюся упорно и неистово по ту сторону ледяного панциря. Она не замерзала миллионами лет: нижние слои черпали тепло от мантии раскаленного ядра и передавали его верхним, закованным в толстую броню. Это был извечный бой двух сил: холода, который шёл сюда из космоса через разреженную атмосферу, и испепеляющего жара раскаленного хотского ядра. Если ветры и лавины пробивали брешь в полутораметровой толщины льдах (такие здесь считались особо тонкими), рана ширилась, растравленная горячей водой, но внешние силы быстро помогали ей затянуться, и белый купол снова смыкался над водяной оболочкой планеты. Вода по здешним меркам была действительно горячая: из-за теплоты ядра и пониженного давления малоплотной воздушной оболочки она не замерзала. Верхние слои балансировали на грани между жидкостью и ледяной твердью, и оттого стремительно тяжелели, опускаясь вниз и давая дорогу тем, что раньше были внизу, у мантии. Те же, в свою очередь, истончали лёд и, отдав свой жар борьбе за освобождение, снова опускались вниз, замыкая многовековой цикл. У имперских геологов не было никаких прогнозов по поводу возможных изменений хотского ландшафта в возможные пару сотен лет. Тем временем мысли о том, чтобы спуститься в какую-нибудь пещеру и войти в океан с той стороны приводили Эмедиса почти в детский восторг, вызывали у него ощущение, знакомое каждому, кто когда-либо мечтал о чем-либо страстно и самозабвенно. Веки будто налились свинцом. Спать хотелось немилосердно. Эмедис понимал, что остановиться на привал безопаснее, чем уснуть прямо в пути лицом в снег, но отцеплять лыжи ему упорно не хотелось: он опасался, что их заметет снегом и путь придётся продолжать пешком. В конце концов было принято решение настолько взвешенное, насколько мог сообразить уставший мозг. Эмедис кое-как расправил палатку, разложил по углам её днища утяжелители — тяжёлые плиты с нагревательными элементами (вбить колышки в рыхлый снег не имело смысла) — и уснул в спальнике рядом с лыжами. Спал Эмедис всего часов семь с перебоями. В один прекрасный момент посреди ночи ветер просто своротил палатку со всем содержимым, вернув её в первоначальное сложенное положение, и Аррелю пришлось немало постараться, чтобы привести её в надлежащий вид. Он не потрудился надеть перчатки и успел сто раз пожалеть об этом: ещё некоторое время он растирал белеющие пальцы. Когда эти проблемы были решены, Эмедис с чистой совестью влез обратно в спальник, обнял лыжи и отбыл в царство Морфея, на этот раз до утра.