Нити

             

Сладкий яд пить не трудно, даже зная, что он приведёт к смерти. В этом заключается опасность всех соблазнов — они приятны.

Единственный способ избавиться от соблазна — поддаться ему.

Оскар Уайльд, «Портрет Дориана Грея».

                    — Вы очень эффектно танцевали. Я бы даже сказал отчаянно…        Голос. Сначала был именно голос.         Голос совсем рядом оказался неожиданностью, почему-то выбивая из колеи, стоило тому только зазвучать, невольно сбивая дыхание Леры с ровного ритма, заставляя глаза на миг расшириться. Гармоничный, густой, глубокий, бархатный… В голову девушки пришло совершенно дурацкое сравнение с заклинателями змей, но от чего-то прямо сейчас это сравнение казалось наиболее точным, близким — должно быть, те умельцы в чурбанах звучали так же. Нет, это точно из-за коктейлей.        Неожиданно ли? Ну, не совсем чтоб из ряда вон. Теория вероятности, она такая штука — в принципе, возможно всё, кроме абсолютно невозможного, да и то «абсолютно невозможное» под вопросом, простая условность. Из сотни вариантов развития событий то, что к ней кто-то подойдёт из-за танца, вполне себе укладывалось в десятку лидеров — ну, в «топ-10» самых прослушиваемых треков. Что тут скажешь? Матрица вероятностей, штука посложнее, чем кажется. У каждого чиха, у каждой мелочи есть свой персональный рейтинг вероятностей. И этот «топ» люди, как правило, лепят сами — из личного восприятия, взглядов на жизнь, привычек всяких и личных тараканов в голове. Так что, если честно, топ этот жутко субъективен и полагаться на него – себе дороже. Но что есть, то есть…        Благо, в руки удалось себя взять довольно быстро, что, в общем-то, неудивительно, учитывая её работу — чтобы вывести Сашу из равновесия надолго, нужно что посерьёзнее мужчины в костюме с гипнотическим голосом.              — Спасибо, — коротко, без лишнего жеманства или намёка на флирт, почти по-деловому. — Вас это напрягло?              — Нет, просто странно, — неожиданно честный ответ для подобного места. — Это не дискотека… — благо, хоть смущённым не выглядел, как некоторые якобы «приличные» дамы после её танца.              — Я не пьяная, не волнуйтесь. Просто захотелось потанцевать. Давно не танцевала, — спешно, даже торопливо, а в сочетании со все ещё не восстановившимся дыханием, этот ответ звучал, как заученное и многократно повторенное после оправдание.        И ведь даже не соврала.        Реклама алкоголя горазда на разного рода обещания. Но вот уже в который раз Саша убеждалась, что та безбожно врала, легко обводя вокруг пальца тех наивных ребят, кто «повелся» и продолжал «вестись» каждый раз в хлипкой, но при этом неубиваемой надежде на «чудо». А ведь она пробовала спиртные напитки, причём, самые разные и в неограниченных количествах — порою даже задавалась вопросом, как вообще выжила. И нельзя было сказать, что те на неё не влияли. Конечно, какое-то влияние было. Но обещанной свободы от власти разума в пользу бессознательного Саша так и не получила в своих отчаянных и неустанных попытках ее обрести — таковых на её счету уже много, достаточно, чтобы все охарактеризовать, как… «почти-зависимость». Лёгкость, безумие, эйфория… все это, конечно, было. Вот только без налёта искусственности не обойтись — даже под чем-то, Саша это понимала всегда. Ликовал организм, ещё тело. Но не разум. Разум цинично и раздражающе громко потешался над попытками выйти из-под его власти. Каждый. Чёртов. Раз.        Но сегодня все было чуть лучше, чем обычно. Возможно, потому что Лера просто выпила новый коктейль в таком же новом для себя месте, когда вокруг непривычные обстановка и окружение. Свободы от власти разума в пользу бессознательного Саша так и не получила, но какой-то эффект все же был: разум работал с перебоями, выдавая через раз ошибку, как в программировании, когда кто-то напортачил с исходными кодами, нарезал действительность на фрагменты, разбавляя все подчас лишённым всякой логики барбитуратным рядом.        Так что, да. Не совпала. Ощутимо захмелевшая — не без этого. Но не настолько пьяная, чтобы совсем уж не отдавать отчета своим словам и действиям. Хотя собравшиеся, наверняка, увидели все совершенно иначе, сидя на своих диванах с лицами, пропитанными пресыщенностью и скукой.              — Вы не поняли, — поспешил вновь заговорить мужчина, словно бы думал, что если не скажет хоть что-то, девушка обязательно уйдёт. — Я просто хотел поинтересоваться…              — Кто я? — все так же почти по-деловому перебила его Саша.        Нет, она могла его не перебивать, сформулировать иначе, поменять тональность. Все же в чем-чем, а в отсутствии манер и отточенной вежливости Сашу обвинить было нельзя. На все у неё был продуманный порядок действий, эдакая инструкция жизни. Казалось, к любым неожиданностям она была готова. Что ни попроси — сделает, о чем ни поинтересуйся — все в порядке. И даже наступив в темной комнате на хвост коту, говорила: «Ой, прости!», а вовсе не то, что делали остальные якобы правильные и идеальные люди. Она с детства усвоила, что, когда тебе помогают, ты говоришь «спасибо» или оказываешь услугу в ответ, хотя можно и совместить. Заученная на зубок формальность, коих бесконечное множество на каждый случай. Так принято. Так принято, что, когда что-то огорчило твоего знакомого, надо обязательно спросить, что у него случилось. Надо учитывать и то, что, спрашивая подобное, можно думать совершенно о другом. Самое странное, что спрашивают не из-за беспокойства за человека и не из-за банального любопытства, а просто потому, что так принято. Простое «что случилось?», а в голове на самом деле список покупок и мысли о том, что надо было встать с правой ноги, а не с левой. Просто формальности… давно отточенные, выдрессированные и такие правильные в своей уместности. Конечно, служба в полиции внесла свои коррективы, сделала её более прямолинейной, режуще грубоватой в некоторых её гранях, но окончательно былая вежливость не потеряна, так что, Саша умела подбирать слова и плести эти самые скучные и путанные словесные кружева, если было необходимо.        Сейчас такой необходимости не было. Просто ей не хотелось прямо сейчас практиковаться в изящной словесности, особенно если можно было сократить разговор вдвое и не портить друг другу остаток вечера. Откуда такая уверенность? А почему нет? Просто ей казалось, что стоит ей сказать, что она служит в полиции и прибавить к этому звание, как взгляд мужчины напротив изменится, станет таким же, как у других, когда становилось известно, что она женщина, которая носит погоны и работает оперативником, уничижительно насмешливым, и разговор закончится сам собой — вряд ли люди её профессии вообще хоть сколько-то популярны в этих кругах… нет, о них обычно вспоминают, когда дело пахнет жаренным: тут невольно почувствуешь себя каким-то учебником по истории или справочником, о существовании которого помнят лишь перед экзаменом, а потом возвращают пылиться на полку за ненадобностью.              — Капитан полиции Александра Соболева. Следствие Уголовного Розыска, — в подобном месте и на таком мероприятие такое представление — почти приговор, ну, или так кажется.              — Даже так?        И…         …его взгляд не меняется, никакой уничижительной насмешливости. В его глазах многое: лёгкая растерянность, почти удивление, интерес… но есть и ещё кое-что. Что же? Обещание. Не конкретное, не ограниченное словами, а то самое… истинно мужское, когда в голове против воли и всякой логики возникает мысль о том, как… это будет, каково это… ощутить его руки на собственных бёдрах. Её муж так никогда на неё не смотрел — и дело не в Саше, дело в мужчине: не все могут смотреть так, чтобы от одного взгляда кожа начинало едва ощутимо покалывать, прямо как от статического электричества.              — Я здесь в частном порядке. Подруга пригласила, но сама в последний момент прийти не смогла, — ещё одно будто бы заученное и многократно повторенное оправдание, о котором никто не спрашивал, но, видимо, привычку выдавать отчёты по требованию и без не так-то просто заглушить.              — Присядем? — неожиданно предлагает мужчина, кивая на пустующий столик с диванами неподалёку, никак не отреагировав на прозвучавшее «отчёт-оправдание».        Строго говоря, Саше следовало отказаться. Она замужем — аргумент, конечно, но не к месту, учитывая, что ей ещё ничего не предлагали, девушка согласием не отвечала, а просто «посидеть за одним столом с незнакомым мужчиной» вряд ли считается за измену. Второй аргумент — хоть и сказала, что здесь в частном порядке, но она тут изначально была по работе, той неофициальной части собственной работы, где пошла против начальства и продолжила расследовать то дело, которое ей сказали не трогать. На поверку оба аргумента не настолько тяжеловесные, чтобы отвечать отказом. Но Саша инстинктивно чувствовала, что следовало ответить отказом.        Вот только…        Как уже говорилось ранее, вопрос «что если?..» — наверное, он самый опасный. Ведь стоило такому появиться в голове, то он тут же въедался в подкорку так, что не вытравить, разрастаясь самыми разными и такими манящими соблазнами.         Саша ничего не отвечает. Просто следует за указанный столик. И только когда она с удобством устраивается на диване…              — Ольховский Глеб Витальевич, — наконец, представился мужчина. — Можно просто Глеб.              — Приятно познакомиться, «просто Глеб», — как для Саши, вежливый первый этап в неписаном регламенте знакомств только что был соблюдён.              — Могу я угостить Вас чем-то?              — А Вы каждую девушку угощаете? — банальный вопрос-подначка не особо вписывается в рамки вежливости, но и говорить о погоде, оставаясь в границах покрытого пылью времени этикета, Саше не особенно хочется, да и, как уже говорилось ранее, служба привила ей некоторую прямолинейность и грубость.              — А если я скажу, что только Вас? — без труда парирует Ольховский вопросом, достойных штампованных бульварных романов, и ведь по смешливому взгляду видно, что прекрасно это понимает и ни капли ни стыдится этого бульварного плагиата в сочетании с изысканной бессовестностью.              — Это на Вас так танец подействовал? Или, может быть, должность?              — Какая разница? — нарочито беспечно, а уголки губ приподнимаются чуть более отчётливо, что уже не принять за какую-то там игру света. — Действует же.        Как итог, от алкоголя отказалась. Все же выпила уже достаточно, совсем разрывать связь с реальностью не хотелось. Впрочем, отказ от алкоголя её нового знакомого нисколько не разочаровал, он даже отнёсся с пониманием и заказал свежевыжатый апельсиновый сок — как оказалось, здесь подавали и такое, а, в качестве, закуски был апельсиновый маффин, ибо, по словам официанта, это было превосходным сочетанием. Себе Ольховский заказ традиционный мужской напиток — виски со льдом — и да, никакой закуски. Ничего необычного, ничего из того, что считалось бы за «пустить пыль в глаза».              — И часто Вы так врываетесь на чужие вечеринки, чтобы потанцевать? — первым разговор заново начинает именно Ольховский, и Саша, в общем-то, не против уступить ему этот ход.              — А что? Думаете мне стоит взять это привычку? — улыбнулась в ответ Саша, отпивая немного сока. — Из этого даже может получиться неплохой бизнес. Что-то вроде «неприглашенная танцовщица из зала».              — Не настолько, — отзывается Ольховский, легко поддерживая шутливый тон девушки своим спокойно мягким. — В последнее время количество мероприятий сократилось из-за роста расходов на организацию. Плюс, в графе расходов обычно меньше всего тратится на приглашённых артистов. Учитывая, что к каждому такому выходу нужно новые платье, туфли, причёска и прочие мелочи, на которые почти всегда будет тратится сам артист, если он не состоит в агенстве, то бизнес принесёт убытки, а не прибыль.              — А Вы, значит, бизнесмен?              — Если точнее, девелопер, — Ольховский делает один или два глотка виски. — Работаю в сфере недвижимости.               — Можно подробнее?              — А Вы не заскучаете?              — Если бы заскучала, то не спрашивала, — просто отвечает Саша. — Но если вдруг такое и случиться, я скажу прямо. Не беспокойтесь.              — Хорошо, — легко соглашается Ольховский. — Я и моя компания занимаемся поиском земельных участков, анализируем перспективы его использования. Привлечение инвестиций и организация финансирования… это тоже входит в список наших задачи, как и заказ проектной документации, подбор архитекторов и подрядчиков, получение разрешений и согласований, контроль строительных работ, маркетинг и продвижение объекта, продажа квартир или аренда коммерческих площадей. По сути, ключевая цель — вывести на рынок востребованный объект: жилой дом, бизнес-центр, торговый комплекс. Сам же я, в зависимости от обстоятельств, могу выступить инициатором, инвестором и организатором проекта… кем-то одним из этого или всеми сразу.        Честно? Скучно. Нет, Саша поняла каждое слово — все же глупой не была. Просто сама была слишком далека от сферы недвижимости, чтобы проникнуться рассказом, начать задавать вопросы, чтобы развить тему дальше. Собственно, чего-то другого и не предполагалось, с самого начала знала, что так будет. Скорее, ей просто нравилось слушать его голос — да, вот все просто и даже по-дурацки, но как уж есть.        То ли выпитое в голову ударило, то ли Саша обнаружила неожиданный фетиш на этот голос, то ли еще что, а может… все сразу, но если бы она вдруг оказалась мужчиной, то у неё реально член бы дрогнул, стоило Ольховскому разомкнуть свои губы и заговорить, словно тот рассказывал не рабочие задачи девелопера, а пересказывал по меньшей мере камасутру, приводя яркие и живые примеры к особо примечательным позам. Ему надо было преподавать в каком-нибудь университете — тогда оттуда точно бы выходили трудолюбивые, профилированные специалисты высокого уровня.              — Не заскучали?              — Нисколько, — ещё глоток сока, пока маффин сиротливо и одиноко оставался на столе. — Вы с детства мечтали работать в этой сфере? Или пришли к этому со временем?              — В детстве я даже не думал об этом, — откидывается на спинку дивана. — Как и все, сначала мечтал стать космонавтом, потом музыкантом, причём, желательно с со своей рок-группой и мировыми турне, был даже период, когда я видел себя кем-то вроде супергероя.              — Супергерой? — брови удивлённо приподнимаются. — Этот тот, что с трусами поверх лосин и в плаще?              — Каюсь. Грешен, — поднимает руки, словно бы сдаваясь, а на губах вновь мелькает призрачная улыбка с отголосками не прозвучавшего смеха.              — У всех нас есть своё тёмное прошлое.              — А что насчёт Вас?              — Меня? — брови вновь приподнимается. — У меня оно тоже есть.              — Я спрашивал не об этом, — стоит отметить, что на протяжении всего разговора Ольховский почти не отводил от неё свой взгляд, который все так же оставался цепким, внимательным, как если бы девушка просвечивалась каким-нибудь там рентгеном или находилась под микроскопом. — Вы всегда мечтали работать в полиции?              — И да, и нет, — пожимает плечами Саша как-то неопределённо. — Помните, в сказках всегда отважные рыцари на своих белых конях спасают принцесс от драконов? Так вот… это меня всегда страшно бесило. Почему девочки должны сидеть в башне и ждать, пока мужики скачут на белом коне? Я сама хотела замочить этого дракона.              — Вы феминистка, — почему-то звучит, как приговор, словно на неё только что навесили какой-то ярлык, и это не слишком приятно, хотя голос мужчины все равно виртуозно смягчает эффект.              — Отнюдь, — отрицательно качает головой. — Просто все детство, плюс школьные годы, была типичной «хорошей девочкой», ну, знаете… такой, которую ставят в пример, чьи фотографии висят на доске почёта. Осточертело, — кристальная честность, без преувеличений и приукрашиваний.              — Ваши фотографии были на доске почёта?              — В это так сложно поверить? — со смешливой улыбкой парирует Саша. — Хотя, признаться честно, я и сама уже не верю. Все было словно в другой жизни. Странное ощущение.              — Отчего же?              — Думаете так и проходит взросление? — вопрос Саши звучит больше, как риторический, как если бы мысли стали самопроизвольно вырываться из черепной коробки и накладываться на язык. — Просто в детстве все виделось по-другому. Все хотели поскорее вырасти, стать кем-то, а когда это все же произошло, собственное детство будто и не с тобой было. Как старый фильм, который когда-то видели, даже запомнились основные моменты, но ощущение собственной причастности… его нет. Возможно, даже сегодняшний вечер уже через месяц будет восприниматься так же, словно здесь была не я, а кто-то другой, пока я наблюдала за происходящим где-то с галёрки зрительного зала.        Ольховский на это ничего не ответил. Но Саша и не требовала ответа или какой-то реакции, эти слова просто рвались из неё с одной единственной целью — прозвучать.        Установилось молчание, пронизанное приятной джазовой музыкой, что играла на фоне. И это молчание оказалось на удивление уместным и комфортным. По крайней мере, с языка не рвались слова, чтобы хоть как-то его разрушить.        Саша с неожиданностью для себя обнаруживает, что не знает слишком много вещей. К примеру… Почему сейчас разговаривает с Ольховским? Зачем танцевала одна посреди зала до этого? Почему столько выпила? Она даже не знает, который сейчас час, окончательно запутавшись во времени, потерявшись в нем, распадаясь на микрочастицы ощущений.              — Может, поедем ко мне? — Ольховский спрашивает это далеко не сразу, а через время, когда поднятая ранее тема уже имела все шансы быть забытой, растворённой в пробежавших минутах, что навеки остались в прошлом.         Предложение не сказать, что неожиданное. Оно входит бесконечный список с вариациями вероятности и не просто входит, но и прекрасно освоилось где-то в первой тридцатке.              — У меня есть муж.        Это должно останавливать. Да, должно. Ведь Саша — не маленькая девочка, прекрасно понимала, зачем мужчина приглашал к себе. И самое страшное, что ей хотелось, хотелось даже при понимании, что хотеть нельзя.              

«Самой-то не тошно?»

      

«Я б уже конкретно так заебался на твоём месте…»

                    Слова напарника вновь эхом прозвучали в голове, слишком глубоко въевшись в подкорку.              У неё все было. Жаловаться попросту не на что. Может, поэтому? Или потому что было действительно все, но ничего из того, что хотела, а чего хотела — не знала, застряв в вечном и бессмысленностей поиске.                    Если поедет домой сейчас, Лёша поохает и поворчит в своей привычной манере. А потом спросит, где ужин, ибо сам приготовить не в состоянии. И снова поохает и поворчит. Возможно, все дойдёт до ссоры. Но скандала не будет — у Саши уже нет сил на скандалы.                    Домой не хотелось. И хотелось одновременно, ведь там привычно и безопасно. Очередная пограничная полярность, невписывающаяся в какую-либо логику, где-то каким-то неизвестным мирозданию образом удерживается свой непонятный баланс, готовый рухнуться в любое мгновение. Ощущение, как с игральными костями: когда подбрасываешь и понимаешь, что кубики приземляться через мгновение, но предсказать результат не в состоянии.              

«Самой-то не тошно?»

      

«Я б уже конкретно так заебался на твоём месте…»

                    — У меня жена, — причём, звучит это так, словно Ольховский говорит о малозначимой сейчас погоде. — Прямо сейчас она с любовником на съёмной квартире. А утром как раз получит бумаги на развод, но это будет только утром — жестоко прерывать влюблённых в такой момент.              — Вы хотите отомстить? — первая догадка.              — Нет, — качает головой. — Мне было все равно, с кем спит моя жена, пока она не начала выставлять это на всеобщее обозрение. Сейчас это больше вопрос репутации в бизнесе.              — Как одно связано с другим?              — Всё просто, — отзывается Ольховский. — Никто не станет работать с тем, кому наставляет рога жена, пока он проплачет квартиру для неё и любовника. В бизнесе и так достаточно рисков, от того и важны твёрдость и надежность.        Саша всегда доверяла своему чутью — так уж сложилось. И, надо сказать, что оно её не подводило, помогало избегать неприятности, расследовать дела. Впрочем, на этом все не заканчивалось. Больше всего она была благодарна своему чутью за то, что из-за него, Соболева прекрасно чувствовала ложь. И Ольховский не лгал. Он был честен. От начала и до конца.        Вот только… легче от этого не становилось.        «Если поедет домой сейчас, Лёша поохает и поворчит в своей привычной манере. А потом спросит, где ужин, ибо сам приготовить не в состоянии. И снова поохает и поворчит. Возможно, все дойдёт до ссоры. Но скандала не будет — у Саши уже нет сил на скандалы.» — этот набор кадров в голове, как на повторе, словно безумная карусель, которая никак не могла остановиться. Видимо, какой-то механизм в голове девушки заклинило, от чего вся конструкция и дала сбой. И теперь вагонетки, переполненные одними и теми же мыслями, будут кружиться до тех пор, пока колесики на них окончательно не сотрутся в пыль.        Домой не хотелось. Но поехать домой нужно, так было правильнее — эдакая негласная обязанность хорошей жены. Саша же была хорошей женой, верно?..              

«Самой-то не тошно?»

      

«Я б уже конкретно так заебался на твоём месте…»

              И…        Все меняется за короткие мгновения,  действительно, быстро… слишком быстро для такой замедленной сейчас Саши. Хватило бы просчитать «раз-два», чтобы положение изменилось. Ведь именно на счете «два» Ольховский подаётся вперёд, оказывается совсем близко, практически вплотную — воздух между ними сжимается до давящих микрочастиц.        Чуть горьковатый на вдохе мужской одеколон нанёс удар по обонятельным рецепторам девушки. Запах сигарет, точнее, запах табака — крепкий, горчащий дымный, но не так, словно рядом опрокинули пепельницу, он оказался приятным. Был и сандал — аромат тёплого дерева с едва уловимым оттенком мускуса, бархатистый, сухой, сладкий.        Саша так и замерла внутренне, окутанная чужим ароматом, находясь будто бы в коконе, пока тело, отказывалось хотя бы чисто на инстинктах попытаться разорвать расстояние.        Слишком близко!               — Поехали ко мне, — говорит негромко, невольно вынуждая прислушиваться, буквально впитывать каждое его слово всем своим существом, прямо на ухо, из-за чего дыхание касается чувствительной кожи. — У меня большая кровать. Тихо. Нет этих голодных бизнесменов, каждый из которых уже дважды мысленно поимел тебя ещё во время танца, — переход на «ты» естественный и одновременно резкий, как удар поддых. — Выпьем, поговорим, потрахаемся.        Эти слова даются Ольховскому очень легко. Несмотря на всю легкость того, как были произнесены, по мощи оказываются сравнимы с девятым валом, не меньше.         Её дыхание сбивается то ли шока, то ли возмущения — губы приоткрываются на вдохе, воздух врывается внутрь, но ни черта не насыщает.          Словно Ольховский задумал этого с самого начала и до этого момента подбирал лишь правильный момент. Мягкая улыбка, идеально вежливый тон, филигранность формулировок слишком резко сменились бесстыдной и обескураживающей прямотой — как сокрушительное попадание с первого же удара прямо по одной из трещин её искусственно идеального мира, за который она так отчаянно цеплялось.        Саша пытается дышать — как это делать, она едва помнила. Гулко сглатывает — в глотке почему-то пересохло, из-за чего та ощущалась, как наждачка. Её конкретно ведёт.        Действительность вокруг Саши мутная и бартбитуратная, наполненная ароматом табачного сандала на вдохах. Но Ольховский в этой действительности почему-то особенно чёткий с выкрученной на максимум резкостью. То, как билась вена под кожей на шее, как дёрнулся кадык… это заняло считанные секунды, но секунды для Саши прямо сейчас, как микровечности, по одной на каждый отдельный фрагмент — слишком медленно, слишком детально — собственный взгляд предательски фиксируется синхронно с разумом.         Концентрация Саши сегодня вообще слишком ломанная, почти покалеченная, а ещё у этой самой концентрации будто бы появилась собственные личность и разум. Не девушка выбирала, на чем зафиксироваться, а её концентрация. Были мысли о муже, о запретах, о чётких правилах. Саша знала, что нельзя, что неправильно. Все это уже давно въелось подкорку, став её частью. Подобная чехарда в голове утомляла, сводила с ума ещё жёстче, чем треклятая духота, от которой плавилось нутро.        Или… это игра воспалённого разума, что натужно, надуманно, с остервенелым отчаянием ищет в обычном необычное, а когда не находит, додумывает?..        Заготовленные слова отказа застряли где-то в глотке.        Всего слишком. Это «слишком» будто сжигает мосты, позволяя бурному течению нести Сашу за «буйки» мнимой правильности, пока на дне глаз бликуют сомнения, страхи, почти животная паника ещё одной Саши, совершенно другой, той Саши, которая не танцует одна в зале, не посещает таких мероприятий, не отдаёт контроль над происходящим мужчине. Контроль для Саши был буквально всем. Когда происходящее было под контролем, ей даже дышалось легче, точнее, удалось убедить себя в этом, ведь подконтрольное состояние наиболее привычное. Все становилось сразу просто, понятно и хорошо — своего рода гарант безопасности. И если его не хватало, если жизнь снова поглощал хаос случайных и совершенно незапланированных событий — ошибки нарушали точность и выверенность линий всего того ей привычного, тех самых линий, которые испещряли жизнь Саши в сложном, но таком понятном геометрическом рисунке, из-за чего возникала отчаянная потребность в контроле, в желании все упорядочить, пока волнение и тревожность скребли внутри желая вонзить свои заостренные когти в плоть, пуская кровь, вспарывая. И чем дольше отсутствовал контроль, тем больше все усиливалось — порезы растерянности и внутреннего страха собственной беспомощности становились глубже. Но прямо сейчас отобрать контроль обратно не получалось, не хватало сил или… не хотелось?.. Впервые пальцы, раньше так уверенно сжимающие поводья жизни слабнут.        Саше все ещё страшно, сомнений ворох, точно знала, что потом об произошедшем пожалеет. Но прямо сейчас все это вспыхивало и гасло одиночным предупредительными огоньками, которые будто бы пролезали по касательной, почти не задев.              — Один раз, — почему-то выходит шёпотом и хрипло, собственный голос почти незнакомый, словно говорит какая-нибудь «не-Саша». — И я… я уйду, если захочу.              — Сможешь уйти в любой момент. Удерживать не стану.