(раз)очарование

Кира лежит на ее постели, наполовину укутанная одеялом. Ее спину целуют лучи утреннего солнца, плавно переходя зайчиками на поясницу. В комнате умиротворенно с ней. Ощущение, что она на своем месте в Юлиной квартире. Неважно, что завалилась к тому времени, когда за окном появлялись первые блики рассвета. Неважно, что разбудила Юлю, которой через пару часов вставать на смену. Неважно, что от нее утробно и заядло — терпкими сигаретами и перегаром. Юлю такой расклад устраивал. Было с кем разделить кружечку черного Ахмада, пакетик из кружки Медведева не вынимала, сюрпая своим чефиром, Юля ахуевала поначалу от такой «изысканности», а потом и сама перестала замечать, как ее чайный пакетик теперь оставался на дне вместе с недопитыми остатками кипятка. Было с кем обсудить, как заебала начальница на работе, которая постоянно подгоняла Чикину по срокам сдачи материала. Было вдвойне приятно знать о том, что она не одна считала, что женщине «пора бы пойти нахуй». Медведева улыбалась часто с ней, веселила своими историями, целовала Юлю на прощание, задерживая ту в прихожей на «еще хотя бы пять минут, пожалуйста», обнимала за талию, утыкалась в плечо, кружила с ней подобие вальса на одном месте, жаловалась на то, как же сильно раскалывается голова. Чикина ее в ответ в лоб чмокала, совала в ладонь Цитрамон и убегала, на ступеньках в тысяча десятый раз пробуя на вкус навязчивые мысли о том, что футболка Кирина тянула слабыми цитрусовыми нотками, которых в их доме не наблюдалось никогда. Она смотрела на Кирину спину в лучах утреннего светила, оглаживала ее корпус взглядом и пила уже вторую кружку черного Ахмада. На ее позвоночнике она пальцами вычертила бы рельсы, рельсы, а затем шпалы, шпалы. В ее позвоночник Юля всадила бы чип, который передавал бы на ее телефон сигналы о том, когда стоит начинать волноваться. *** Они познакомились в каком-то угрюмо-душном блядушнике, по факту являющемся в чьем-то прошлом ухоженной квартирой. На такие вписки Юля ходила выборочно, но все же ходила. Оглаживала пальцами пыльные полки, заглядывала в обветшалые книги, заставляя глаза сконцентрироваться хоть на чем-то, стреляла сиги у знакомых и малознакомых, вела философские беседы на балконе о низкой заработной плате, давала кому-то свой ник в инсте, улыбалась кому-то в блеклые глаза, искусно подведенные неоновым. Отдыхала душой и телом, одним словом. Кира не выделялась из толпы особо. Только голос ее из дальнего угла квартиры было слышно отчетливо громко, набатом по ушам било, раздражало. Чикина сама пошуметь любила, хуйню вытворить, к пупку вантуз прицепить, положим. Но чтобы весь вечер гогот надрывно-хриплый, уж извольте. Медведева была окружена вниманием стройных и подтянутых дам, что вились около нее, облизывая. Кажется, те были близняшками, а, может, просто слишком одинаковыми в стиле куколок Братц. Две Хлои, точно. В любом случае, Юля не разобрала из-за темноты. Девушка посередине кардинально отличалась от своих поклонниц, как минимум неразборчивой и шепелявой речью, концы слов проглатывала, на половине из них гнусавила. Она активно жестикулировала, постоянно поправляла кепку на своей голове, смеялась громче всех в этом тесном помещении. Отпив еще немного текилы, любезно подлитой одним из хозяев этого притона, Чикина решила продвинуться ближе к интригующе-раздражающей персоне. Зачем-то же результаты теста на темперамент выдали в Юле экстраверта. — Да не, не больно было совсем, даже приятно, — парирует громко, перекрикивая музыку незнакомка в кепаре, запрокидывает в себя очередной шот бордового оттенка. У девушки глаза карие, напоминают ожившие угольки из одного широко известного произведения великого Хаяо Миядзаки. Они стреляют быстро и точно, вверяясь в чужие поплывшие кислотные лица. Юля не замечает, как карие омуты останавливают свой прицел на ней. Сейчас курок будет спущен. — Эй, ты куришь? — видимо, к Юле обращено. — Да, но я только что с балкона вышла, — мямлит Чикина, телом чувствуя приближение пиздеца. Ее за руку утаскивают вновь в холодное пространство философских разговоров под пытливо-недовольные взгляды Кириных собеседниц. — Посиди со мной чутка, мне надо передохнуть от этого шума, — незнакомка кепку стягивает, нежную платину оголяет под Юлин взор, пальцами сквозь пряди, забранные в тугой хвост, проходится. — Я думала, здесь только ты шум создаешь, — тянет ей сигарету Чикина и плечи руками растирает: утащили на холод снова, а она даже согреться не успела. В ее лицо, как обухом по голове, утыкается тяжелый взгляд тех самых оживших угольков. — Нихуя ты, конечно, прямолинейная, — присвистывает, брови вскидывает, еще больше раздражает. — Соре, я не всегда такая. Хотя, ладно, пизжу, всегда, — чиркает зажигалкой кремневой, затягивается, легкие едкостью никотиновой обжигает, скандирует: — Мне срочно надо было скрыться от тех двух красоток. Красотки-то красотки, конечно, но иногда кажется, что их слишком много. — Конечно, много. Целых две одинаковых, — смеется Чикина, отодвигает фильтр от Кириных губ, сама к нему губами тянется, делает тяжку быструю, расслабляется. Медведева в тот вечер очень много рассказывает о себе. Говорит, что работает в баре недалеко отсюда, приглашает к себе пить коктейли. Говорит, что заочку бросила год назад, а ей до сих пор названивают из вуза, напоминая о долгах. Говорит, что хочет собаку поскорее завести, большую такую, может, лабрадора. Говорит, что ненавидит осень всем сердцем, особенно тот период, когда первый снег выпадает и под ногами грязная слякоть. Говорит, что в ее вкусе длинноволосые, статные, постарше лет эдак на пять-восемь. Юля в своей голове себя с Кириными идеалами сравнивает, подмечает, что она короткостриженая, юная и никак не статная. Говорит, что отношения для нее в целом — жуть страшная, особенно, когда она сама начинает что-то испытывать к человеку. Говорит, что боится осложнений. У Юли возникает ощущение, что девушка только что сравнила отношения с неизлечимой болезнью. Рассказывает, что буквально сегодня сняла швы после сплита языка и поэтому так невнятно говорит. Чикина честно не помнит продолжение вечера. Помнит только, что попа на балконе ужасно замерзла, а в гостиной еще остался недопитый алкоголь. Помнит, что сама Кире под-головокружительным-шофе изливает душу. Помнит, что в их влажные поцелуи подмешивался привкус железа. Помнит, как Кира часто-часто брови хмурила, когда языком докасалась до кромки чужих зубов, говоря на это «все норм, все заебись». Не помнит совсем, на каком из шотов по счету они вызывают такси к Юле домой. Не помнит совсем, как Кира оказывается в ее постели. Не помнит, на каком из моментов Юля Чикина перечеркнула все Кирины стандарты красоты, с увлечением рассказанные на балконе. Помнит, что утром Медведева просыпается рядом с ней. Помнит, что ее улыбка утром — самое чудесное, что она видела в жизни. Кира просыпается в Юлиной однушке, осматривает Юлины пухлые щеки, ее сведенные к носу брови, ее вытянутую шею. Улыбается и ловит себя на мысли, что покидать пригретую двумя телами постель отнюдь не хочется. Она смотрит по-щенячьи, головой, как болванчиком в машине, мотает, без слов упрашивает. — Пиздец, — Юля глаза закатывает играючи, в мозгах решение стремительное взвешивает, — ладно, оставайся. А Кира взаправду остается. Радуется по-детски. Чуть ли хвостиком не виляет. Юля укоризненно ругает себя за то, что считала Медведеву раздражающей. *** За шесть с половиной месяцев совместного проживания Юле так и остается не ясна позиция того, кто они друг для друга. В компании друзей Кира представляла Юлю как свою девушку, на работе представляла как свою девушку, такси заказывала «нам с моей девушкой к третьему подъезду, будьте добры». Но Чикина отчетливо помнила, что отношения Медведеву пугали, наматывали ей легкие на кулак, выбивали дух. Юля Киру по спине понимающе гладила, когда та в слезах рассказывала о своей первой истории любви, которая кончилась тяжелым расставанием, дошедшим вплоть до полиции. Она ее жалела всем сердцем, душой, фибрами чувств, а мозгом себя жалела. Влюбленность, что уже на первых неделях стала застилать глаза, развивалась и саднила. На работе она ежеминутно поглядывала в телефон, на который спамом приходило сто первое сообщение от Киры в телеге. Она снова показывала ей смешные стикерпаки, которые откопала где-то в глубинах приложения. «Смотри, смотри, а здесь жуки ебутся»

«Ты дурная. Я работаю, отстань»

Домой неслась, будто стопы прямо сейчас жгла горяченная галька. Забегала в круглосутку и закупалась горой орешков под новый фильм, найденный Кирой, который срочно нуждался в просмотре. Фильмы с Медведевой смотреть было невозможно. Она вечно со своими орешками фокусы показывала, пародировала героев, искажая их голос, переделывала перевод под себя. Чикина в хохоте заходилась и за живот хваталась, утыкалась Кире в плечо и множество раз его целовала, пытаясь ту успокоить. Плохо получалось, на самом деле. Ночами Кира шептала в Юлины губы, в Юлины изгибы шеи, в Юлины пальцы, которыми та пыталась хвататься за ее плечи, что любит. Любит так, что сосет под ложечкой, так, что ломит кости, так, что сердце почти уже проломило грудину, так, как никогда и никого. Чикина плавится в неге, уши от смущения в трубочку сворачиваются, ее так и правда никто и никогда не любил. Они ходят на русские расходники в кинотеатры, Юля по Пушкинской, Кира на свои кровные. Злится на Юлю за ее цифры в паспорте, на что та лишь умилительно хихикает. В кинозале при полной темноте и на последнем ряду Медведева снова не дает Юле нормально вовлечься в киноленту. Целует ту в шею тихонько, в линию скулы, в торчащее правое ухо, руками неугомонными по бедру гладит медлительно от колена до ширинки и обратно, вводя Юлю в мертвую петлю. У Чикиной глаза сами по себе закатываются, место под собственным телом горячеет, дышать тихо и ровно не получается более. Медведева все в ее поле зрения заполняет собой. Запахом голубого Кэмэла, Олдспайса с мишками, руками, лезущими в Юлино сокровение даже при полной рассадке зала людьми, губами с холодным пирсингом, сухими и искусанными, но мягкими, как первый съеденный в жизни зефир. Чикина любила Киру за ее непосредственность, за ее тонкое чувство подмечать детали, за ее любовь к Дайте Танку, за ее чертиков в глазах. Она целовала ее ночью в лопатки, шептала тихое «я тебя тоже», улыбалась своей глупости, краснела, как дитя. Отношения, которые Юля боялась таковыми назвать, расцветали с каждым привезенным предметом интерьера из старой квартиры Киры. Она привезла икеевскую напольную вешалку, развесила на плечики свои многочисленные рубашки, половину тайком отправила к Юле в шкафчик с пометкой «ей больше пойдет». Привезла раритетный патефон, заметим, нерабочий, но максимально антуражный. Привезла любимый чайник со свистком, сказала, что Юлин электрический — хоть и быстрый в использовании, но совсем не сравним с ее кладезем памяти. — Ты такая старушка, Кир, — смеется Юля, глядя на то, как та тщательно в ванной вычищает свои кожаные ботинки под струей воды. — А ты, тип, старение определяешь по тому, как люди обувь моют? — не оборачиваясь, задается вопросом Медведева. — Нет, просто ты в целом по маминым манерам и мои кроссы в ванну утащила. Че они тебе сделали? За что ты с ними мылом? — Чикина умиляется, на самом деле, такой заботе. Просто хочется немножко свою старушонку подколоть. — Ну так мамми, хули, — Юля слышит, как та ухмыляется. Любить Киру в принципе сложностью никакой не являлось. Особенно, когда та распускала волосы, когда позволяла плести себе неопрятные косички, когда визжала в моменты, в которые Юля слишком сильно прядь платиновую натягивала на палец. Особенно любила ее шепелявость, со временем испаряющуюся, особенно любила, когда та язык высовывала и вертела им на камеру, абсолютно всем подписчикам показывая, какая она змея. Юле душу грела мысль, что змеиные языки только для нее предназначены. Любить Киру в принципе сложностью никакой не являлось. Пока Кира сама не становится сложностью. Впервые тревожный звоночек проскальзывает в бешено бьющемся сердце Юли, когда, выкладывая вещи из корзины для ношеного белья в стиралку, она замечает на Кирином свитшоте выделяющийся на темной ткани длинный русый волос. В голове хлестко и остервенело проносится цитаты чуть ли не из их самой первой беседы: «Длинноволосые, статные, старше лет эдак на пять-восемь». Юля вздыхает, бьет себя по щеке легонько, приводя в чувства. Ну прицепился к одежде чужой волос, с кем не бывает. В баре, наверное, клиентка на шее висла, или подруга какая-нибудь на прощание обнимала. Стыдливо моментально становится за такие обвинения в адрес человека, который перед выходом каждую костяшку на ее пальцах целует. Нет, Кира не такая, она Юлю, как никогда и никого. После этого маленького случая, подорвавшего адекватное отношение Юли к ночному графику работы Киры, жить Чикиной становится чуть тяжелее. Улыбка Медведевой, что ранее вызывала у нее восторг и щекочущих внутренности в желудочно-кишечном тракте бабочек, казалась другой. Чикина смотрела под новым наблюдательным углом, выискивая в ее Кире изменения. Складывалось ощущение, что она на Юлю по-другому смотрит, не глаза в глаза, как раньше, а по траектории глаза-пол-щеки-глаза. Юля включала в себе все навыки самонадеянного психолога и анализировала мимику Киры, доебывалась до мелочей. Доебывалась до сведенных по привычке Кириных бровей, когда Юля рассказывала о том, как прошел ее день на работе. Она всегда брови сводила вот так, или ей кажется? Доебывалась до быстрых взглядов на мигнувший экран телефона, а потом до такого же быстрого взгляда, кинутого Юле в глаза, будто бы проверяющего, куда Юля смотрит. На тебя смотрю, в тебя. Медведева целовала ее плечи, ее грудь, плоский живот, вышептывала признания, иногда казалось, что уже не так громко и не так честно. Но все-таки вышептывала. Все-таки целовала внутреннюю сторону бедра и все-таки все еще владела всеми эрогенными зонами Чикиной. Юля по новой плавилась, отправляя свои гадкие и омерзительные подозрения на ветхий чердак. Киру она любила до боли в трахее, до скручивающего горло комка в нем. А Кира ее любила, и ни в коем случае не причинила бы ей боль. Кажется, в один из понедельников Кира задерживается в баре до шести утра, хотя смена обыденно кончалась в четыре. В дверь впорхнула грациозно, ботиночки на пороге еще смогла поправить, рухнула к Юле под бок пятитонным китом, замурлыкала. Юля гладила ее по волосам, вновь проснувшись за полчаса до будильника, пучок тугой от резинки освобождала и пряди светлые перебирала, каждой из которых готовая подарить легкий утренний поцелуй. — Чего ты поздно так задержалась? За сверхурочные не платят, по себе знаю, — Юля убаюкивает, у нее есть целых полчаса, чтобы окончательно уложить свою ночную искательницу приключений спать, а самой окончательно проснуться. — Задержали, малыш, — пьяно и почти в полусне. — Я без тебя спать устала, холодно и тоскливо, — на душе и в сердце. Кира почти всегда возвращалась под утро, не считая помеченных на календаре красным выходных, почти всегда убитая до полудохлого состояния, почти никогда трезвая. Задерживать Киру начальство обычно не любило, знали о том, как та огрызалась на каждого, кто посмел бы отнять у нее несколько драгоценных часов в одной кровати с ее короткостриженой и никак не статной. — Кто задержал-то? Кира спит почти, в плечо глубоко дышит. Предчувствие, что охватывает Юлю, заставляет по спине прокатиться капли холодного пота. Юле кажется, или прямо сейчас Кира Медведева, что всегда отличалась прямолинейностью и честностью, притворялась спящей? — Эй, ты че? Я вижу, что не спишь. Я вопрос задала, Кир. Не пугай меня, — за плечо теребит, встречая нахмуренный взгляд. — Кто задержал? — Че доебалась, Юль? Все равно не знаешь. — Мне казалось, что я за полгода бесплатных коктейльчиков от бармена узнала имена абсолютно всех ваших, — шипит Юля, жопой предзнаменую ссору. — А эту не знаешь, — буркает и переворачивается на другой бок. Эту. Эту, блять. Эту, мать вашу. В голове Юля слышит свой собственный пульс. Слышит, как сердце глухо бьется о ребра, слышит, как Кира сглатывает. Слышит, как что-то внутри нее начинает осыпаться острыми осколками. Наверное, Медведева оговорилась. Или заикнулась о какой-то начальнице, что прибывала из какой-нибудь долгосрочной командировки. Или о какой-то подруге подруги. Или там… Или… Голова закипела от бурлящих кипятком мыслей. Она не хочет подозревать Киру ни в чем, честно. Она не хочет обвинять ее ни в чем. Не хочет стрелять в нее из дула ревнивого пулемета. Чикина никогда в жизни не назвала бы себя ревнивой. Ничего не сказала бы, даже если видела бы длинные русые волосы в родном свитере, ничего не спросила бы, даже если заметила постоянно мигающий телефон, вибрирующий в уведомлениях, а затем одним взмахом руки поставленный в спящий режим. Не обратила бы внимания на брошенное вскользь «эту». Никогда бы. Она уходит на кухню раньше положенного. Ничего не говорит в ответ на треклятую «эту», наливает себе крепкий черный и совсем не замечает, как у нее трясутся колени. Кира за ней не идет. На работе все из рук валится, глаза в и без того скучную документацию не могут вчитаться, пальцы по клаве не печатают, а поручения не выполняются. Жуткое, склизкое предчувствие чего-то плохого. Интуиция редко спасала Чикину от надвигающегося пиздеца, но сегодня, кажется, Юля вновь поверила в свое шестое чувство. Она возвращается домой уставшая и вымотанная, как последняя корочка лимона. Кира на диване щелкает пультом, бесцельно листая каналы телека, который они не включали уже больше вечности. На нее хочется только по-доброму смотреть. На закинутую правую в чернильных узорах татки ногу поверх левой, на взъерошенные пряди волос только после душа, на протершеюся дырку носка на пятке, на тонкие кисти, на белое блюдечко, взмощенное на груди. — Я дома, — с порога, не раздеваясь. Видит на себе преданный взгляд карих бездонных колодцев. В следующую секунду она уже сжата в крепких объятиях и уже зацелована в макушку. — Курицу с гречкой будешь? — нежно и с любовью в самое ухо. — Я соскучилась. — Опять твое постное? — Юля вздыхает, убирает с себя Кирины руки и снова чувствует подступающий к горлу ком. Плакать при Кире она может еще как. Но не сегодня. Не сейчас. Кира ведь ее заебет вопросами «почему». — Все хорошо? — Кира в лицо к ней старается заглянуть, ответ выискать, но Юля настойчиво глаза отворачивает. Чувствует, дело — дрянь. Без слез не обойтись. — Нихуя, Кир. Нихуя не хорошо, — смотрит в карие виноватые и сразу эту виноватость видит. — Я не знаю, что со мной. Не знаю, как мне с этим дальше жить, но я уже не помню, сколько времени не могу на тебя нормально смотреть. Блять, фу, как я ужасно сказала, прости, пожалуйста, не то совсем, — на ладони, поднесенные к лицу, падают первые слезы. — Мне кажется… Я так хочу, чтобы мне казалось, господи, что я отовсюду вижу ебаные рэд-флаги. Это какой-то пиздец, я с ума сошла… — Юля, боже, посмотри на меня, выдохни, давай присядем, расскажи нормально, — Медведева за плечи ту берет, обнимает снова, Юля спускается присесть прямо на пол на кухне. — Ты, если мне… изменяешь, скажи, пожалуйста, честно, — Юля запинается на слове, начинающемся на букву «и». Слишком тяжело и прогоркло оно звучит вне ее головы. — Я сначала такие мелочи подмечала, типа волоса на одежде твоей, потом за поведением твоим следила, ты от меня сообщения скрывала, я видела. У тебя куртка совсем по-другому пахнет, — почти шепчет, сбиваясь на хрип, — а потом еще и «эта». Блять, Кирочка, что за «эта»? Я сейчас хуйню полную несу, думаю, а на душе так больно, ебаный ты насрал. Меня никогда с таких мелочей не разъебывало. Просто, пожалуйста, скажи правду. Прошу тебя. Я устала каждый день умирать в своих подозрениях. Секунда молчания. Юля смотрит на Киру, а та бледная, как полупрозрачное полотно. Бледная, как смерть. Бледная, как надежда Чикиной на то, что она все это в своей больной башке выдумала. Следующая секунда. — Юля, солнце. Поверь, я никогда и ни за что не сделаю тебе больно. «Эта» — это давнишняя подруга, одна из тех, кто клеился ко мне на том самом вечере, когда мы впервые познакомились. Неприятная, и уж точно не из тех, кто мне бы понравился. Да, зашла к нам в бар, посидела, набухалась, с нами пообщалась, я с ней очень давно не виделась. Все. Это единственное, чем я могла бы тебя напрячь. Волосы, запахи, уведомления — это стечение обстоятельств, Юль. Это ебаное стечение обстоятельств. Мне очень жаль, что ты настолько себя накрутила. Прости, если своими поступками как-то заставила в себе усомниться, — она гладит Юлю по коленке и льет липкий бальзам на душу. — Поверь, — Юля не верит, но счастливо улыбается. У нее вновь появилась возможность на некоторое время натянуть на себя розовые очки. Юля прощает Кире всё. И часто разбитые чашки из сервиза, и забытое на полу полотенце в ванной, и белокурые волосы в сливе, и перетянутое ночью одеяло, и даже то, что после долгого разговора о доверии в полутьме на кухне, Кира среди ночи спешно и виртуозно-осторожно печатает много и долго кому-то в сообщении. За плечами Юля слышит родной смех и родную ухмылку, Юля даже знает, какое у Медведевой сейчас выражение лица. Знает, потому что Кира именно с такой не слезающей с губ ухмылкой чатится с теми, кто ей симпатизирует. Знает, потому что так было с ней. Юля слышит и Юлю трясет. В течение последующих двух месяцев Чикина с титаническими усилиями натягивает на свое лицо улыбку. Кира, глядя на нее, лучезарит, светится, не верится, что она делает это не по-настоящему. За два месяца ее единственной поддержкой и опорой стала твердо в лицо плюнутая фраза Киры: «Я никогда и ни за что не сделаю тебе больно». В противовес — вмиг побледневшее в цвет мертвеца лицо после вопроса об измене. Чикина дышать уже хотела спокойно. Но без Киры не дышалось. На работе душило чувство, что здесь, в месте, где зарабатываются кровные крохи, ускользает что-то важное. С Кирой тоже не дышалось. Она была обычной. В поцелуй дула, раздувая Чикиной щеки, при просмотре фильмов заражала смехом, в свой бар водила, всем представляла Юлю своей девушкой… Но ее майки, топы, джинсы, иногда даже волосы, еб твою мать, пахли ебучими цитрусовыми. Юля ненавидела ароматы фруктовых. Даже ашки такие не переваривала. Кира тем более. Но запах апельсинов теперь мерещился Юле повсюду. На кухне, в их постели, да даже на работе той же самой. От него тошнило. В пятницу, когда коллега за соседним столом принесла мандарин на работу и стала делить дольки прямо за рабочим столом, Юля не выдержала и блеванула всем своим завтраком в мусорное ведро под столом. Завтрак, к слову, готовила Кира. Мама в детстве Юлином прощала отца за измены. Домой пускала после недельных похождений, обмывала, кормила, поила, спать укладывала, миловалась с ним. Маленькая Юля смотрела на маму с обидой и детским непониманием. — Ну почему, мама, почему? Разве можно так? Почему ты его прощаешь? — Дочь, вырастешь, поймешь. Подростком Юля думала над смыслом этих слов. Думала, что, скорее всего, мать хотела сохранить полноценную семью из двух родителей, ради дочери на жертвы шла; жалела маму. А сейчас поняла ее. Поняла, что с Кирой лучше, чем без нее. Поняла, что у Киры самый милый смех, самые вкусные оладьи, самые красные щечки на морозе, в которые хочется чмокнуть с размаху, самые теплые объятия, самые проникновенные глаза, самые опьяняющие коктейли, самые юркие языки, самые смешные шутки. Она любила Киру, к сожалению. Со всеми своими подозрениями, со всеми триггерами на цитрусовые, с тем, что недавно увидела на воротнике ее рубашки след от розового блеска, словно от губ куколки Братц. Юля сама руками застирывает Кирину рубашку, убирая от глаз долой, из сердца вон въедливое пятно, которого, Юля решила, и не было вовсе. Она курит прямо на кухне, не найдя в себе сил вытащить тело на балкон. Слезы стали таким частым явлением, что Юля уже и не чувствует, как ее щеки покрываются солеными тропками. *** Телефон, нервно вибрирующий на краю кухонного стола, пищал беспрестанно, в душу лез. Юля бы шибанула его, как комара, тапком, но жалко было. Медведева почти все сбережения истратила на новый гаджет. Юле никогда в жизни бы не пришла мысль заглянуть в чужую переписку, но телефон так упорно подзывал Юлю к себе, так манил, так притягивал, что Юля, да простит ее ушедшая в ванную Кира, не удерживается от того, чтобы взять его в руки. Пароль знаком. Дата рождения бабули. Сердце стучит бешено, колко, нездорово. Отсчитывает последние минуты жизни Чикиной. Одно дело домысливать что-то в своей голове, ругаться, плакать, застирывать пятна какой-то эфемерной сказки, а другое — встретиться с этим явлением лицом к лицу. Страшно. Ужасно страшно. До этого момента Юле еще удавалось смотреть на Киру по-доброму. Девушка со странным ником без имени и опознавательных знаков, видимо, Кира так записала, спамила без остановки сообщения с призывом обратить на нее внимание. Куча каких-то смайликов, стикеров, вопросов «ты долго?», фраз «заебешь, вылазь». Юле хуевит от осознания того, что кто-то по ту сторону экрана хочет вытащить ее Киру из ее ванной. Белый шум появляется в тот момент, когда глаза натыкаются на первое среди этого монолога сообщение Киры.

«Я мыться, кот, не скучай».

«Ну вот, возьми меня с собой». Мерзко. Отвратно. Гнило. Смрадно. Юля ловит в себе рвотный позыв. Белый шум в секунду переключается на желание дать пощечину Кире, звонкую и оглушающую. А дальше штиль. Юля продолжает листать переписку вверх, мужественно сдерживая слезы. В переписке даты, время, места, тонко подстроенные под график работы Киры. Даты, время, места встреч Киры с чужим и незнакомым человеком. Нигде не упоминается ее бар, ни слова, скорее всего, чтобы коллеги, уже привыкшие и полюбившие Юлю в качестве девушки Медведевой, не проговорились. Какие-то квартиры, какие-то адреса. Среди них Чикина замечает старую геопозицию Кириного места проживания. Квартиру, которую, как она говорила, стала сдавать жильцам в аренду. Внутри живота скручивается кишечник, за ним глухой удар ножом в печень. Свое имя она ищет в диалоге через поиск. Оно упоминается единожды в контексте того, как зовут Кирину любимую девушку. То есть человек по ту сторону был в курсе и ему ровно также, как и Кире, было до пизды до Юлькиных чувств? Потом Юля натыкается на вопрос от собеседника, когда она закончит отношения со «своей», на что Кира в грубовато-хамоватой манере отвечает, что никогда. Пишет, что любит. Ага, любит. Ага, очень смешно. Так смешно, что Чикина сейчас смеется истерически и притворно. Насмешила, спасибо за очередной фирменный анекдот. У Юли отказывают легкие, когда она замечает в переписке первую нюдсу. А затем еще и еще. Чикина всегда говорила, что ненавидела подобный обмен полуобнаженными телесами в соцсетях, уж лучше в жизни раздеть и любоваться столько, сколько влезет. В этом ведь весь шарм. Медведева поддерживала активно, кивала, говорила, что абсолютно такого же мнения придерживалась. В переписке с незнакомкой Кира писала отвратительное:

«Вау, малыш, ты горячее солнца»

Малыш. Именно так к Юле обращалась Кира. Обращалась так, когда сладких снов желала, обращалась, когда по телефону звонила с просьбой овощей домой купить, бросая «люблю» в конце разговора вместо точки. Обращалась так, когда Юля нос вешала, когда провожала ее на работу, когда Юля вылизывала каждый миллиметр Кириного лоно. Чем глубже Юля погружалась в запретную переписку, тем скорее ее очарование становилось разочарованием. Медведева выходит из ванной в полотенце одном, подвязанным подмышками, с умывалкой какой-то в руках, с песней, напеваемой, на губах. За кухонным столом — Юля. У Юли ухмылка из ломаных и кривых. Ощущение, что та только что пережила ядерный взрыв. А потом Кира замечает в Юлиных руках свой телефон. Конечная. — Что скажешь? — в Юлиных руках Кирина жизнь. Единственный вопрос, будет ли та за нее хвататься. — Ты… Ты что-то там увидела? — осторожно, почву прощупывает. — Всё. У Киры из рук умывалка падает. В ее глазах — страх беспросветный. В ее глазах — вина безграничная. В ее глазах — Юлино отражение, сидящее сутуло на табуретке, ноги поджав. Юля сильная сегодня, Юля не плачет. А у Киры наворачиваются слезы. — Юля… — Не смей мое имя произносить, блять. А че не «малыш», Кир? Кира замолкает, медленно двигаясь по коридору ближе к Юле, сглатывает, волосы нервно поправляет, носом шмыгает, на колени опускается, становясь вровень к сидящей Юле. Молчит. Руки неприкаянные не знает, куда деть. — Опять скажешь, что это все стечение обстоятельств? — у Чикиной голос дрожит, лицо краснеет, говорить без слез становится тяжелее. Кира головой мотает, Юлины пальцы в свои берет, трется о них щекой, целует. У Чикиной сердце почти трещит, она дрожащие пальцы отнять не может, а когда отнимает, Медведева за ее колени хватается в мольбе. Снова целует мелкими поцелуями, жмется, Юля чувствует, как мокнет ткань домашних шорт. Кира плачет. Кира виновата. И Кира, как ребенок. — Дай телефон, — хрипит сквозь слезы молчаливые, из Юлиных пальцев гаджет вынимает, заходит к пользователю со странным ником в диалог и пользователя в блок кидает. Как просто, еб твою мать. На Юлю смотрит жалостливо. — Ты че, рил думаешь, что этим все решила? Так запросто? Ха-ха-ха-ха-ха, да ты ебанутая, Кир, ты на голову, блять, ебанутая, — срывается на крик Чикина и отталкивает ее от себя. — Да, я ебанутая, я на голову ебнутая, Юль. Тупая, не знающая, что творю. Я не знаю, не помню, как решилась на такое предательство. Я, наверное, очень пьяная была, Юль. Не знаю, почему решила продолжить общение с тем человеком. Не знаю, почему я такая мразь ебучая. Юля, я ебаное днище, я монстр, я не хочу больше так. Я не хочу нас рушить. Я люблю тебя, Юль. Пиздец. Больше жизни… — Пе-ре-стань пиз-деть, — по слогам внятно говорит Чикина, утробно зло. — Что за оправдания вообще здесь могут быть? Почему, Кира? Разве я, — запинается, жалость к себе превышает положенную планку, слезы выкатываются одна за другой, — заслужила? Сердце кровоточит. С Кирой точно лучше, чем без нее? В течение нескольких часов Медведева скулит жалобно в ногах у рыдающей и посылающей нахуй Чикиной. Кира Юлины руки в свои берет, заставляет себя по щеке ударить. Юля не хочет. Она не Кира. Не сделает больно. А потом все-таки ударяет. На родной щеке отпечаток красный, уродливый. Красуется под заплаканными карими милыми виноватыми колодцами. У Юли даже в такой ситуации душонка саднит, под грудью екает болезненно, она себя стервятником чувствует, домашним тираном, который только что нанес пощечину человеку, который гранитно ее заслужил. Голова под вечер раскалывается. Медведева несколько часов подряд повторяет мантрой Юлино имя и слова извинения, оскорбляет саму себя всячески, говорит, что боялась отношений, как огня, всегда, говорит, что боялась, что не справится с ними, а они с ней, говорила, что Юля — первая, с кем было так спокойно и хорошо, а оттого страшно, будто бы подвох здесь какой, который бы потом Кире под дых и в нокаут. Говорит, что та девчонка — неинтересная и скучная, (зато горячая, Юля помнит), что та и мизинца Юлиного не стоит. Чикина слушает это несколько часов подряд и не находит в себе сил выставить Медведеву за дверь. Медведа снова и снова признается в любви. Вспоминает о том, как летом они хотели съездить к Медведевой на огород и помочь ее бабушке засадить рассаду, вспоминает, что они планировали вместе завести собаку и назвать ее Мухой, вспоминает, что Юля не попробовала тот самый коктейль, изготовленный по Кириному рецепту, который вот буквально на днях внесли в меню бара, названный символическим Чекушка. Говорит, говорит, говорит, извиняется много, на жалость давит, как в любой типичной мелодраме. От их совместных планов на будущее на дне чикинской души появляется тревожный вопрос. Как же так, если они с Кирой своих планов не осуществят? Кроме того, Медведева виртуозно вспоминает их самые счастливые моменты, проведенные вместе. Поход к стоматологу, когда Юле вырвали зуб мудрости, и после анестезии она долго не могла нормально говорить, кусала губу не специально, а Медведева смеялась с нелепой, вспоминая себя после сплита языка. Первое посещение Юлей Кириного места работы, долгие поцелуи в подсобке, пока другой бармен отрабатывал Кирино хуипинание. Первую бессонную ночь на крыше их многоэтажки, звездную россыпь на чернильной простыне, выискивание звезд, которые можно назвать в честь друг друга. После той ночи Юля, не спавши, потащилась к восьми утра в свою злосчастную бухгалтерию, ненавидя весь мир, кроме Киры. — Мне, действительно, очень жаль. Юля кивает. — Я никогда, слышишь? Обещаю, нет, клянусь всем, что у меня есть, никогда больше так не поступлю. Юля кивает вновь. У ее самого родного человека лицо опухло, одышка от истерики, глаза красные, будто в них песком бросили. Юле больно. Так больно, как никогда и ни от кого. Кира — боль, которую Чикина пустила по тонким венам. — У нас есть будущее, я знаю. Юля кивает. Юля даже почти верит. Чикина устала за этот вечер, и все, чего она хочет сейчас, — уткнуться в Кирино плечо и уснуть здоровым восьмичасовым сном. С Кирой, к сожалению, куда лучше, чем без нее. Без нее Юля больше не сможет впутывать свои холодные стопы в чужие теплые ноги, не сможет пить чефир, не сможет целиком и полноценно смотреть фильмы, не сможет заплетать неопрятные косички цвета только-только выпавшего ночного снега. Юля закрывает глаза и выдыхает. Они ведь вывезут, да? — Я люблю тебя, Юль. — Я тоже тебя. — Прости, умоляю, я все что угодно сделаю, только прости. За окном дождь. Даже погода плачет. Юля проглатывает то, чего не должна была. Кира в слезах — произведение искусства. Будь Чикина художником, она писала бы с нее портреты каждый божий день. Юля снова ее прощает.