Очерки неполноценной печали

О, Боже мой! Не доводи до искушенья

Сердца и слёзы лю́дские не трожь!

Да не вонзай во нас любо́вии каменья -

От них меня тотчас бросает в дрожь.

      Некогда в одном селении близ Равенны, что в Италии, бытовала легенда о голубоглазом юноше, пришедшем с востока в XVI веке. Его волосы были подобны пламени костра, а по росту был чуть меньше их, но при всём этом он был достаточно заметным и очень привлекательным. Изъяснялся по-итальянски поначалу с большим трудом, а потом и вовсе начал блистать им так, словно это и был его родной язык, хотя и про «яркий и заморский» свой не забывал, даже обучал некоторых ребят говорить на нём и писать. Сам по себе юноша был неплохо сложен, красив и вполне себе талантлив. Когда-то его талант отметил сам Микеланджело, заметивший этого неординарного молодого человека некогда во Риме, когда тот ваял лисицу с девятью хвостами, сидящую на камне — кицунэ — в память о своей родине за горизонтом. Итальянцы дали парнишке имя, что подходило ему ни меньше — Аурелио. И слух ласкает, и взгляды окружающих… Но при всём этом он продолжал себя называть не иначе как Накахара Чуя.       В один из дней юноша повстречал на своём пути во Флоренцию пожилую женщину что шла в туже сторону, но с большим трудом опираясь на сымпровизированную трость. Чуя, долго не думая, решил по доброте душевной подвезти старушку. — Ох, молодой синьор… Сам Господь благоволит твоей отраде! Спасибо тебе за доброту твою. — Был рад помочь вам, донна. — ответил искренне Чуя, мягко улыбаясь женщине. — Да и не мог же я пройти мимо человека, нуждающегося в помощи. — Ох, полно тебе. Всяк проезжавший мимо даже не оглянулся на меня. В благодарность за это я тебе погадать изволю. — Погадать? — парень удивился такому. — Неужто вы, донна, цыганка? — Самая настоящая, синьор, пришедший с Востока. — ответила же в свою очередь гадалка, достав из подсумка какие-то картиночки миниатюрные. — Мне карты Таро о тебе поведали. — Раз так уж ведаешь ты силой видеть, узри и расскажи, что ждёт меня. — Не торопи, синьор, дарованный золотом раскалённым. Всё скажу, что мне карты поведают. Но сначала… — она протянула ему карты. — Возьми колоду и дай ей частицу своей энергетики, и не переставай думать о будущем, покуда я не закончу расклад. — Ежель худо мне не станет, я не прервусь. — с этими словами он взял и, спустя пару мгновений отдал гадалке её карты, на что она довольно хмыкнула.       Начав расклад на ближайшее будущее из 6-ти карт, та запустила тот самый механизм невозврата. Когда же появилась вторая карта, указывающая как раз на будущее, женщина довольно хмыкнула, ставя парня тем самым немного в ступор. — Что это за карта? — «Дурак». И эта карта в прямом положении. — И… что это значит? — парень заметно напрягся, воображая себе уже самые худшие расклады, которые могли бы только быть. — А то и значит, синьор. Любовь всей вашей жизни вот-вот пересечет ваш путь или работа вашей мечты скоро появится. Но, смею предположить, что ты уже нашёл себе дело по душе. — Да… — задумался Чуя. — А что до остального, то… — продолжила гадалка расклад до конца, после чего вывела общий вердикт. — … любовь, опять же, появится из ниоткуда. Странно и внезапно. А в деле будет рост и лад. — Ясно… спасибо вам, учту всё это.       Да только вот думать над этим ему не пришлось долго. Спустя пару дней Накахаре стали сниться сны с человеком, чьего лица тот не мог различить. Будто само изваяние Феба ему предстало во всей античной красе. Каждый новый день, немного более подробный сон. Образ таинственного юноши в белоснежной тунике с вышитыми чёрными узорами по краям, чьё тело оковано бинтами и покрытое сверху одной лишь тогой цвета сухого песка, а голову венчал терновый венец. Чуя больше не мог терять и секунды и, считая, что это знак свыше, и никак иначе, решил изваять свою загадку из грёз.       Фигура загадочного юноши выходила весьма хорошо сложенной, немного худощавой и высокой по сравнению с самим Аурелио. Ваял он и днём, и ночью, прерываясь лишь на еду и короткий сон в течении недели. Его «Феб», однако, был всё ещё безликим, что печалило Накахару. То, что он точно мог выделить на его лице, так это острый подбородок, несколько горделивый нос и беспорядочно вьющиеся короткие волосы, под которыми скрывались аккуратные уши. Ни рта, ни бровей, ни глаз, ни скул… Но вот в одну из ночей он смог увидеть его лицо полностью. Яркие, будто очищенный янтарь, глаза, выразительные брови, а губы, изогнутые в радостной улыбке, что-то пытались передать ему на ласкающем слух кокуго. — … жду… — это всё, что Чуя смог расслышать, прежде чем силуэт его загадки стал удаляться.       Накахара бежал будто умалишённый за ним, пытался зацепиться за края тоги, на что юноша в бинтах слегка рассмеялся, особенно, когда тот плюхнулся прямо позади него. Чуе поначалу подумалось, что над ним насмехаются, но это сомнение тотчас развеялось, когда юноша перед ним подал ему руку помощи. — Моё имя…       Увы, но молодой скульптор его тоже не успел услышать, так как под окном его дома прокричал петух, знаменуя начало нового утра. Разгневанный он вылетел из своей лачуги и бросил кусочек неподалёку лежащего камня прямо в того самого петуха, попадая тому точно под лапы. После этого уже немного остывший Накахара, налюбовавшись кичливым побегом несносной птицы, вернулся к себе и стал тут же доделывать лик своему творению. Нельзя было терять и минуты!       К вечеру, когда солнце начало близиться к своему заходу, Чуя, наконец, завершил своё творение. Теперь на него сверху вниз смотрел его «Бог» — вершина его мастерства. Взгляд был горделивый и пронизывающий насквозь душу будто в усмешку. У́стали же молодого мастера не было предела, отчего, едва присев на стул, тот мгновенно задремал, пригреваемый последними лучами солнца этого дня. Увы, но его сон был вновь прерван, но уже звоном колокольчика за его дверью в дом. — Кого это нелёгкая принесла…? — Накахара устало и недовольно встал со своего места и поплёлся до двери. В горле стоял сушняк, а живот жалобно молил набить того хотя бы наполовину. Но Чуя шёл вперёд и, открывая дверь, выпалил злобно и спросонья, клевая носом, на своём родном языке. — Чего ещё?! Мастерская закрыта! — Уж не думал, что меня встретят именно так.       И тут Чуя моментально проснулся. Он не мог поверить своим собственным ушам, ведь это был тот самый голос из его снов. Тот самый таинственный «Феб», чья речь звучала сейчас вперемешку с обидой, издёвкой и ребячливостью. Собравшись с силами, Чуя посмотрел на него и ахнул. Его «загадка» стояла в белой широкой рубахе со шнуровкой, светлых шароварах, бежевой накидке и тёмных сапогах; на руках, шее и груди, которая была немного распахнута, виднелись бинты, а с шеи свисало ожерелье с зелёным каменьем с ажурным, вычурным обрамлением. За исключением одежды, все остальные черты были в точности, как из его сна. Чтобы в этом убедиться, он даже обернулся назад в сторону статуи… да только той словно и не бывало. — «Какого?!..» — едва успел Чуя осознать это, таинственный «Феб», воплощённый в жизнь, прервал его. — Но, не взирая на твою грубость, пожалуй, представлюсь, ведь я тоже имел грубость прервать тебя от сна, мой друг. — в этот момент лучи солнца, догорая в своём пыле превосходства, обрамили лицо незнакомца из сна, выделяя его на общем фоне, отчего Накахара замер в эстетическом блаженстве. — Моё имя Дазай. Дазай Осаму.

О, Боже мой! Как гре́шно и бесстыдно

Моё желанье плоти и любви мирской!

Уже впитал я скверну сего мира смирно,

Так дай уже уйти к Тебе мне в мир иной!