Маленький секрет

Яков ошивается здесь почти каждый вечер. Когда-то давно (а кажется, что совсем недавно) Цвиркунов собирался здесь с разношёрстной, шумной компанией знакомых и приятелей; они собирались вместе, пили, пели, общались, как и подобает любой уважающей себя молодёжи, и больше, толком, ничего и не делали. А потом люди начали пропадать, а компания рассасываться. Кто-то взрослел и заводил семьи, кого-то заживо съедала учёба, работа или и то, и другое разом, а кому-то попросту надоедало бессмысленно мотаться по улицам. Холодно и скучно. Яков согласен — и правда холодновато, и правда скучно бродить, но только в одиночестве. Хотя, иногда в этом есть даже свой шарм; изюминка, заставляющая возвращаться сюда вновь и вновь. Но теперь никого и ничего, кроме иллюзорного ощущения свободы, когда ты предоставлен самому себе между разукрашенным от и до граффити забором и железной дорогой, больше у него не осталось. И не броситься под летящий на всех порах поезд на путях останавливает только эта свобода. Дико манящая, опьяняющая, напоминающая о том, что весь мир — у твоих ног, если посмотреть под правильным углом, и, конечно, надежда, что нет ничего невозможного. А потом снова привычная дом-работа-дом-работа-дом, какие-то глупые, никогда неосуществимые мечты, потому что забрасываешь на полпути, и сплошное разочарование в себе и своей жизни. Тогда Цвиркунов снова возвращается сюда. На перепутье, где перед ним стоит выбор — броситься или нет, прогуляться подальше или остановиться выпить, наконец прислушаться к своему сердцу и действовать или продолжить нести за собой серость и разруху, всё глубже врастая корнями в вымышленную систему дней. Удобную и простую — потому что всеобщую, с проложенной давно другими дорогой по прямой. Он бредёт вдоль железной дороги с гитарой наперевес и наигрывает время от времени какие-то аккорды. Иногда что-то из головы, но чаще — чужое, где-то услышанное или заведённое на одной из вписок, отзывающееся в сердце или по настроению. Последние дни к нему прилипла одна незатейлевая песня — и он то и дело её напевал, ходя туда-сюда. Яков не замечает чужого взгляда, или успешно делает вид, что не замечает, но за ним однозначно наблюдает какой-то парень со стороны покошенного забора. На самом деле они часто пересекаются — две одинокие тени, почти призрачные и, кажется, незаметные для остальных. Здесь они молча проходят мимо друг друга, лишь иногда встречаясь взглядами. Не тревожат и не отвлекают друг друга — даже если отвлекать и не от чего. Это что-то типа взаимоуважения. Каждый держит дистанцию — так, на всякий случай, чтобы не нарушать чужих границ и не рушить ощущение неприступности и освобождённости. Будто здесь, вместе с рельсами в никуда, открывается портал в другой мир. Это их маленький секрет, кажется. И каждый о нём молчит — да и есть ли что рассказывать? Люди не поймут. Не захотят. Люди вырастают из сказок, параллельных вселенных и секретных мест. Но, может быть, не все. И эта немая игра будто подтверждает, что оба ещё не выросли, оба знают правила, о которых никто не договаривался, и послушно им следуют. А потом — один из них решает найти лазейку. Потайной ход. Немного поюлить, немного побунтарить — пойти против правил и выстроенной системы. Однажды парень в кепке присаживается рядом, пока Цвиркунов отдыхает у заброшенной платформы. Он не говорит ни слова — и они, в общем-то, не нужны. Они вместе прислушиваются к щебетанию птиц неподалёку и смотрят на плывущие по уже темнеющему небу облака. Расходятся всё также молча — будто и не разделяли этот вечер. Но чувствуется, что без компании это было бы уже не то. Через пару дней он снова к Якову подсаживается; правда, в другом месте — и уже с двумя охлаждёнными банками пива. Одну он ставит ближе к Цвиркунову, а вторую тут же вскрывает и отпивает сам. Яков долго не притрагивается к банке — будто не понимает намёка, будто в упор не замечает жестов незнакомца. Даже незнакомцем назвать его не поворачивается язык — почему-то кажется, что они знакомы кучу лет, пускай и не разговаривают и даже не знают имён друг друга. Такая странная связь — её не объяснить и не описать словами. Парень уходит первый — все также безмолвно, оставляя пиво, к которому Цвиркунов так и не притронулся, на скамейке рядом с ним. Яков забирает его с собой только потому что ему жалко выброшенных на ветер денег, не более. Но почему-то в следующий раз протягивает едва успевшему подойти поближе сигарету. Кроткая усмешка и щелчок зажигалки являются ответом — и всё также ни единого словечка. Так даже проще — не надо искать правильные слова и формулировки, не надо притворяться кем-то или чем-то другим, ты просто молчишь, разделяешь это молчание с другим — и растворяешься в нём, как если бы тишина эта была водой. Взгляды, жесты, мимика, мимолётные прикосновения и просто ощущение чужого присутствия рядом — и не надо большего. Это будет лишним, наверное. Это будет против правил, наверное. Но так отчаянно хочется что-то сказать со временем. И чем дольше они с этим первым словом (оно особенное должно быть?) тянут, тем тяжелее его подобрать, неловче произнести вслух, невыносимей перешагнуть невидимую черту. Яков перебирает струны; наигрывает что-то на гитаре, передавая через каждый звук, аккорд всё то, что хочется сказать, спросить, поведать. Музыка ведь удивительная вещь. Ею можно рассказать и передать даже больше, чем всем остальным; каждую эмоцию и чувство, атмосферу и неосязаемую мысль. Цвиркунов знает наверняка — и надеется, что странный знакомец-незнакомец это тоже поймёт. Почувствует. Уловит также легко, как Яков выпускает из себя — пускай и делать это очень тревожно. Он слушает. Отбивает ногою ритм в ответ, покачивает чуть головою, поджимает губы в неопределённом жесте и с интересом следит за пальцами Цвиркунова. Яков почти не замечает этих деталей — намеренно в сторону его не смотрит, полностью сосредоточившись на гитаре. А потом делает это находу. Иногда — считывает с лица чужого нужные эмоции и настроение, выбирая нужную песню. Иногда — напевает что-то себе под нос, выпуская наружу поселившееся глубоко внутри. Немой зритель наблюдает и преследует; а Цвиркунову начинает это нравиться с каждым днём всё больше и больше. Он становится почти от этого зависим — пускай и не подаёт виду. Это ощущается. В избегании взглядов, как по новой, в изгибающихся маршрутах, в его старательной игре и улыбках украдкой, которые все до одной замечает незнакомец. Это театр одного актёра, но к нему так отчаянно хочется присоединиться. Прописаться где-нибудь в титрах неизвестного кино, чтобы наконец узнать друг друга по-настоящему. Но не нарушит ли это святости? Не будет ли то предательством их секрета — и портала в другой мир, где нет места жестокой и серой реальности? Или — это прямой путь, как говорится, через тернии к звёздам?

— Солнце, купи мне гитару, Научи курить план. Не раскачивай Землю, Не буди по утру! Пивом проставь Да прокляни сушняк, В общем, сделай так, Чтобы всё было ништяк.

Яков снова бредёт вдоль железной дороги — как-то чересчур близко. Гитара наперевес, лёгкая куртка нараспашку — и на фоне его силуэта сияет солнце. Лучи нежно касаются светлых волос, танцуя и играя меж вьющихся прядей. Весна повсюду — на улице, и в голове, и в сердце. Расцветает, согревает, укутывает в уют и свет. Парень останавливается, чуть щурясь от солнца — и улыбается широко, глядя Яше вслед. Цвиркунов вдруг останавливается, оборачиваясь через плечо. Они смотрят друг на друга с минуту — и мимо проносятся поздние летние вечера, осенние проливные дожди, белые морозные простыни, грязь вперемешку со сходящим снегом — и на фоне каждого кадра идущие, сидящие, наблюдающие, разделяющие всё это они. У Яков за плечами тяжёлый год. У незнакомца, должно быть, всё тоже непросто. Но дышаться становилось легче только здесь — на перепутье. Так — броситься или нет? прогуляться дальше или остановиться выпить? наконец прислушаться к своему сердцу или продолжить всё глубже врастать корнями в систему дней? сказать или смолчать? «Может, уже познакомимся?». «Могу побыть сегодня для тебя солнцем — и проставить пивом. Я, кстати, Саша».