Трилогия "Воссоединение"

POV Сэма «Я больше не могу доверять тебе» Словно нож в спину… Дыхание сбивается, и просто нет сил удерживать на лице свой фирменный «щенячий взгляд». С самого начала Апокалипсиса до разговора на этой гребаной стоянке я словно чувствовал, как холодное стальное острие упирается мне в спину между лопаток. А сейчас… «Я пытался», - легкое касание. «Ты выбрал демона вместо собственного брата», - входит лишь самую малость, только-только преодолевая барьер кожи. «Я больше всего рассчитывал на тебя», - вот уже, не сумев сдержать напора, рвутся мышцы. «Мне очень тяжело простить…», - хруст позвоночника не спутать ни с чем. «Я не думаю, что мы когда-нибудь снова сможем стать теми, кем мы были», - и тут я понимаю, что этот нож уже когда-то был во мне. «Я больше не могу доверять тебе». Все. Это сказано. Нет сил удерживать «лицо», но не из-за слов, сказанных тем, кого я считал единственным человеком, который любит меня настолько, что способен простить что угодно, нет. Из-за того, что я вспоминаю «этот» нож. Это Джейк. 5 дюймов вороненой стали в его недрогнувшей руке. Те ощущения, когда я умирал впервые по-настоящему. И тяжелым молотом приходит понимание. Это началось не тогда, когда я согласился пить кровь Руби. Не тогда, когда согласился учиться у нее. Не тогда, когда умер Дин. Тогда, когда меня вернули из Ада. Азазель был прав. ЧЕРТОВ СУКИН СЫН БЫЛ ПРАВ!!! Он знал все с самого начала! Но тут слышится скрип отворяемой Дином двери Импалы, и я понимаю, что выпал из реальности всего на десяток секунд, хотя в моей голове уже произошел Апокалипсис местного масштаба. Заставляю себя подойти к пассажирской дверце. Открываю, сажусь. Я не здесь. Я у себя в голове. И слава Богу, что Дин не разговаривает со мной, иначе он бы услышал в ответ гробовое молчание. И не потому, что мне нечего сказать. Потому, что я больше не слышу его. Не слышу Дина. Нет, не так. Не слышу МОЕГО Дина. Сейчас я даже не буду вспоминать, когда это началось. Не буду предаваться сопливым воспоминаниям о том, как мы любили друг друга на протяжении уже довольно долгого времени. Не так, как братья. Не только, как братья. Только не как братья. Намного сильнее. Намного ближе. Мы были друг у друга под кожей. Мы были единым целым даже тогда, когда не лежали на мотельной кровати, переплетясь руками и ногами, находясь глубоко друг в друге. Не столько телом, сколько душой, разумом. Сейчас я перебираю те воспоминания, которые гораздо дороже, чем секс в нашем, пусть и очень жарком и, о да, очень разнообразном исполнении. Своеобразная папочка «Избранное» в моей голове, следуя компьютерной терминологии, будь она не ладна. Те воспоминания, которые заставляют не наливаться член кровью, а дарят такое хорошее, радостное, спокойное и уверенное тепло в груди, в сердце, в самом сокровенном его уголке. Я вспоминаю, как Дин впервые принес мне завтрак в постель. Тогда, после очередной охоты, мы завалились в мотель уже не дрожа, а буквально дергаясь от возбуждения. Мы были ОЧЕНЬ не в себе, и поэтому Дин совсем забыл о предосторожностях, отымев меня насухую, до крови. А потом мы просто вырубились, даже не разъединяясь. Наутро я открыл глаза и увидел Дина в одних трусах, вносящего в комнату большой поднос, забитый всякими вкусностями. Но стоило только мне попытаться сесть, как внутри будто железякой прорезало насквозь. От неожиданности я взвыл, как привидение в старых ужастиках, а Дин, совсем забыв о подносе, рванулся ко мне со всех ног. В итоге, весь завтрак оказался на полу, на кровати и на нас с Дином. Но кое-что мне все равно удалось попробовать. А Дин оказался очень даже послушной и отзывчивой тарелочкой. Впрочем, как и я. Я вспоминаю, как однажды он спел для меня песню. Мы лежали тогда в кровати в съемном доме. Дина изрядно помял вендиго, и я настоял, чтобы мы сделали передышку. Тогда было уже около 3 часов дня, но никто из нас не собирался подниматься. Дин – потому, что ему надо было соблюдать постельный режим, а я потому, что как раз его Дин и отказывался соблюдать. Мы бездумно глядели в окно, которое располагалось напротив, и играли с пальцами друг друга, переплетясь всем остальным телом. По радио играла какая-то лабуда, но Дин вдруг начал подпевать. И когда я попросил спеть погромче, он замолчал и покраснел. Дин. Покраснел. Я просто поверить не мог, что мне за свою греховную насквозь жизнь удалось увидеть такую прелестную картину: краснеющий от смущения Дин Винчестер. Он попытался, было, отодвинуться от меня, но я удержал его, другой рукой выключив радио. - Ну Дин, ну пожалуйста! – щенячий взгляд - вещь, конечно, хорошая, но, в сочетании с фирменным поцелуем "ПСБ - Почувствуй Себя Беспомощным", действовал просто убойно. И Дин сдался. Песенка была веселенькая, про сумасшедшую любовь. Вроде. Я не слушал. Точнее, я не слушал песню. Я слушал Дина. Его голос. И мне казалось, что я слышу его душу. Ту самую частичку его, которую он прячет от всего мира за броней бравады и сарказма. И мне казалось, что я понимаю его. А потом мы просто уснули, лицом к лицу, соприкасаясь носами. Следующее пробуждение было, наверное, самым сладким в моей жизни. Потому что Дин, просто слегка подтянувшись губами, целовал меня. И даже когда я открыл глаза, он не перестал целовать, а только еще раз покраснел. Я вспоминаю, когда первый раз на людях Дин поцеловал меня. Мы зашли в какой-то супермаркет. На улице стояла жара под сорок градусов, а весь день в дороге не прибавлял прохлады, особенно при сломавшемся кондиционере. Я подошел к полкам с овощами, чтобы взять пару охлажденных яблок, когда Дин позвал меня из-за спины. Резко развернувшись, я почувствовал сильнейшее головокружение и бухнулся на колени. Дальше – темнота. Очнулся я в окружении толпы зевак, на руках у бледного, как смерть, брата. На Дине лица не было, а когда я моргнул и осмысленно взглянул на него, он просто прижал меня к себе еще сильнее и поцеловал крепко-крепко, будто последний раз в жизни. Вызванная сотрудниками магазина "Скорая помощь" констатировала тепловой удар. А Дин… Дин не отходил от меня ни на шаг, категорически отказываясь не мешать медикам работать. После того, как меня привели в относительный порядок, мы все-таки сделали покупки, и Дин не отпускал моей руки все то время, пока мы бродили между стеллажами. И я заметил одну странность – ни один покупатель не посмотрел на нас косо, не пробормотал что-то оскорбительное вслед, а только улыбался. А потом на кассе продавщица достала из-под прилавка бутылку красного вина, смущенно пробормотав, что это самое лучшее вино, которое можно найти в их магазине, но это последняя бутылка, и сказала, что это подарок. А Дин вдруг притянул меня к себе за отвороты куртки и с какой-то несвойственной ему нежностью чмокнул меня сначала в лоб, потом в нос, а потом в губы. Я не помню точно, когда в очереди позади нас раздались аплодисменты, то ли «между лбом и носом», то ли как раз во время «носа», но это была последняя вещь, которая волновала меня в тот момент. Воспоминания сменяются одно за другим, милосердно защищая разум от суровой реальности возникшей между нами пропасти. Мы уже давно приехали в мотель, разобрали вещи, я сходил в душ вторым. И сейчас, вытирая голову, я чувствую, как Дин зовет меня. Именно чувствую, потому что я же больше не слышу его. Нет, пожалуйста, не зови меня, не вырывай меня из этого сладкого кокона воспоминаний, не дающих мне взять пистолет и вынести себе мозги к чертовой матери. Но он не слышит меня, как я мог забыть, он больше не слышит меня и никогда не услышит. Его горячие, буквально раскаленные руки хватают меня за плечи и вырывают из спасительного забытья. И та мука, которая вновь всколыхнулась в моей душе, очевидно, отражается и на моем, казалось бы, окаменевшем лице. Я понимаю это по тому, как Дин резко бледнеет, его глаза расширяются, а зрачки наоборот, становятся меньше острия иглы. Я не понимаю, что он мне говорит, я ведь больше не слышу его. Только все еще чувствую обжигающие ладони на своем теле. Сначала плечи, потом шея, а потом лицо. Но тут происходит сбой, потому что к рукам добавляются губы. Сухие, обветренные, но для меня - самые нежные в мире, - губы Дина. Он целует меня, и я чувствую его тело, прижимающееся ко мне, влагу на его щеках, соленую, когда капли скатываются на губы, лихорадочное биение самого дорогого сердца на всем этом чертовом белом свете, в этом чертовом мире... Мире, который, по моей вине, катится в геенну огненную. Эта мысль сродни появлению холодной глыбы в моих голове и сердце. Я пытаюсь отойти от него, прекратить все это, ведь Дин не должен, я не должен, я виноват, я не достоин, и тут… - Прости, прости меня… Я соврал сегодня… Останься… Останься со мной. Навсегда. Я всегда буду любить тебя. Всегда буду доверять. Я слышу.