Навсегда. Эдди Кастет и Слепой Гектор

      Я как-то рассказал Эдди в общих чертах, каким образом мне удалось получить корректирующие линзы, но многого из того, что этому предшествовало, никогда не расскажу. Я знаю, что он всё равно будет любить меня, но мне не хотелось бы, чтобы он начал меня жалеть, даже самую малость. Я ненавижу, когда Эдди жалеет меня. Он это тоже знает, старается сдерживать свои порывы. В последние годы это ему удаётся лучше.       2144 был отвратным годом. Я остался совсем один на чужой территории — я, который всю жизнь прожил в Примостовом районе Старого Бруклина. Моя семья почти совсем развалилась к тому времени, оставались только два жалких осколка — я и мама, не похожая сама на себя. Мы уехали тогда из Н-Й, но уехали не так уж далеко, в Бостон. Понятия не имел, что у мамы — а значит и у меня — в Бостоне были родственники. Я вообще никогда не задумывался особо, что за жизнь была у мамы до того, как появились мы, её дети, знал только, что фамилию «Дачесс» она взяла позже, и что это раньше было её сценическое имя. Я не хочу рассказывать про свою семью и почему всё произошло… Это до сих пор ощущается, как будто кто-то сверху шарахнул по нам своим здоровенным железным кулаком — ррраз! — и всё всмятку, только по мне почему-то не попало.       В Бостоне мама собиралась навестить какого-то «дядю Ли», но его сперва надо было найти. Мы приехали и сняли номер в дешёвой гостинице, потому что в таких местах меньше смотрят на тех, кто приезжает, главное, чтобы вовремя платили. Этого чёртового «дядю Ли» мы искали каким-то допотопным методом — обходя старые адреса. Мама была очень слабой, но собиралась всё выяснять самостоятельно, поэтому в день у нас получалось совершать одну, максимум две вылазки, да и то она утомлялась. На пятый день мы получили зацепку, но мама так разволновалась и устала к тому времени, что следующий день пришлось пропустить. Зато потом мы поехали вместе по указанному адресу. За кварталом явно присматривали местные банды — это было ясно из опознавательных граффити, в которых повторялся один и тот же мотив с рычащим псом. Мне ужасно не хватало «Мёртвоголовых» в этот момент, без них я чувствовал себя одиноким и незащищённым. Маме, конечно, я ничего подобного не показывал. В нужном нам доме дверь пропустила нас не сразу, пришлось подождать несколько минут. Обычно такие заминки списывают на технические неполадки, но я догадался, что нас проверяли. Наконец нам позволили войти и подняться на лифте на двадцатый этаж. Дверь открыла высокая женщина с сигаретой в руке, красивая, но немного агрессивная, похожая на маму на старых фото в сценическом образе доминатрикс, только не в облегающей одежде, а в халате и домашних туфлях. Она вгляделась в маму с удивлением и приподняла бровь, а потом произнесла с сомнением: «Дачесс?» Мама попыталась ответить, но не смогла, и только кивнула. Мне показалось, что она вот-вот упадёт в обморок, и я на всякий случай подхватил её под руку. Женщина впустила нас в квартиру и усадила на диван в передней. Это была большая квартира, но тёмная и захламлённая. Она принесла нам чай. «Мы ищем Ли», — сказала мама. «Его нет, — покачала головой женщина и с сожалением огляделась вокруг. — Это всё, что от него осталось, скоро всё продадут. Одни долги…» Она опустила голову, но я заметил, что в её злом голосе были интонации горечи. Если она знала этого Ли, ей явно было не всё равно, что его «нет». «Он… умер?» — совсем тихо произнесла мама. Женщина кивнула: «Умер. Да. С помощью кое-кого». «Тогда нам лучше уйти», — мама отставила чашку, из которой так и не отпила, и начала вставать. «Не вставайте, — сказала женщина. — Все знают, что вы здесь и кого вы ищите…» По щекам мамы покатились слёзы. «Не думаю, что их заинтересуешь ты, Дачесс. Не такая, как ты есть сейчас, — жёстко продолжила женщина. — А вот мальчишка…» «Он слепой, — попыталась оправдаться мама, и мне как всегда стало стыдно. — Мы уехали из Н-Й, у нас нет страховки… Он скоро совсем ослепнет!» Она начала плакать уже по-настоящему. «Ты понимала, с кем связалась», — отрезала женщина. Потом скривилась: «Не плачь, Дачесс, ну, не трагедия это! Ли сам через всё это проходил…» Мама уже рыдала, и мне стало не по себе, потому что я чувствовал в этих рыданиях безысходность, как будто у неё отнимали последнее. В тот момент только это занимало меня, а уже позже я понял, что она знала. Она знала и всё равно пошла в этот дом. Она знала… Но на момент разговора я не мог уловить, о чём речь, поэтому пытался запомнить всё получше. Запоминать я начал ещё в детском саду, а продолжил развивать это умение в школе, поскольку на зрительное восприятие уже тогда особо не полагался. Я никогда никому этого не говорил, что страховочное кодирование было так себе, то есть, оно каждый раз поначалу было очень ничего, но под конец срока становилось всё хуже и хуже, больше всего меня бесили пропадающие и меняющиеся цвета. С другой стороны, это было хоть что-то. Лучше, чем быть слепым, как летучая мышь. Просто добивало иногда жить в сером мире с редкими сине-жёлтыми вставками. Это довольно грустный мир. Короче говоря, дама с сигаретой, которая нас встретила, потеряв терпение из-за маминых рыданий обратилась ко мне: «Парень, судя по твоему лицу, тебе не слишком много рассказывали о Ли. Но тем не менее. Если хочешь, чтобы у твоей семьи не было проблем, тебе лучше зайти сюда в четверг после обеда… Да что с тобой?!» Потому что я, в отличие от мамы, не плакал. Я начал смеяться. Это произошло совершенно непроизвольно, я даже не заметил когда именно. Наверное, как раз после слов о «проблемах», потому что, видите ли, всё, что могло пойти не так в моей семье, уже пошло: отца я не знал, все мои братья-сёстры были мертвы, мама угасала с каждым днём, таинственный «дядя Ли» был убит, а я остался без страховки на зрение и совсем скоро должен был ослепнуть. Кроме того, я был в незнакомом городе, в чужом районе, без «Мёртвоголовых» и без Эдди. Эдди — это моя вторая половинка, поэтому без него мне было вдвойне одиноко. Мой безумный смех вместе с рыданиями мамы окончательно вывел женщину из себя. Она поднялась и яростно указала на дверь. «Вон!» — сказала она. Я помог маме встать и, всё ещё хихикая, повёл её прочь. Мы спустились на пару пролётов по лестнице и остановились, чтобы отдышаться. Из окна были видны унылые кирпичные стены двухсотлетней давности, напомнившие мне Н-Й, и одновременно чужие, незнакомые. Мы уже собирались пойти дальше, как послышались шаги и сверху спустилась эта женщина. Всё ещё в халате и домашних туфлях, но уже без сигареты, и вид у неё был такой, как будто она съела лимон. «Ты, — сказала она мне, — поднимайся наверх. С тобой хотят поговорить прямо сейчас». Она перевела взгляд на маму и вздохнула. «Дачесс, идём. Посидим, поболтаем о былом». Она подала маме руку и мы все пошли обратно.       Вот так-то и началась моя странная карьера. Всё предельно просто — очень легко заставить человека делать что-то, манипулируя его родственными чувствами и наличием физических недостатков. Ровно год я должен был работать на Мэсса, носить ошейник и жить с его доберманами. На того самого Мэсса, люди которого убили «дядю Ли». Ловэйн — женщина с сигаретой — была его любовницей, но только для вида. В тайне она мечтала убить Мэсса, отомстить за Ли. Она надеялась, что я стану её оружием. Ловэйн была очень умна и проницательна, она ни разу не обмолвилась мне о своих планах. Их я понял и так. Маму поместили в пансион. Она умерла во сне, через две недели после того, как мы приехали в Бостон. На столике возле кровати осталась чашка с недопитым чаем и вид её напомнил мне нашу первую встречу с Ловэйн. Я вылил остатки чая и тщательно вымыл чашку. В груди как будто что-то закрылось и окаменело, у меня не было слёз тогда и ещё долгое-долгое время потом. Я остался один во всём мире. Я знал, что где-то есть Н-Й, моя банда, мой Эдди, но всё это было как будто на другой планете или в жизни какого-то совсем другого человека. Не того, который носил ошейник и сделал убийство своей профессией. Если расчёт был на то, что, потеряв всё, я перестану быть человеком, он почти оправдался. Почти — потому что в глубине души я помнил о другой планете и о другом Гекторе. Очень глубоко… Иногда я злился на маму за то, что она наделала столько глупостей в своей жизни, связалась с Ли и Ловэйн, оставила все эти концы болтаться на ветру, так что любой мог ухватить за них и потянуть. Но я помнил её и совсем другой, я помнил счастливые дни, когда мы все были вместе — мама, Сандра, Роуз, Уиззи и я, пусть даже эти воспоминания никак не хотели увязываться с той жизнью, которую я теперь вёл. В Бостоне не было Фредди, но не было и знакомых Джейсонов. Зато здесь были доберманы. Теперь у нас в районе тоже есть свой, но наш Белый Пёс совсем другой. Белый Пёс — это чёртов аристократ, а доберманы Мэсса были настоящими чудовищами. Их продавали Мэссу ещё детьми и сразу оперировали, они этим гордились! Все примерно моего возраста или чуть младше, дикие и сумасшедшие. С одним из них я, впрочем, подружился, насколько это вообще было возможно. Его звали Ригли. Он сказал, что у меня собачье зрение. Ригли учил меня драться. Драться я и без него умел, но доберманы делали это по-другому, использовали другие приёмы и никогда не рассчитывали на мирный исход. Иногда он забывал, что я не такой, как он и его соратники, и кричал «кусай!» или «рви его!», как будто у меня такие же клыки, как и у них. Но я кусал и рвал. Если бы я этого не делал, то покусали и разорвали бы меня самого. Моё зрение неуклонно падало, но я не ныл, никому не говорил об этом и учился драться вслепую. Наверное, мои «успехи» развлекали Мэсса, потому что через некоторое время меня забрали в клинику на очередное кодирование глаз. Да и то «клиника» — это слишком громкое слово. Скорее подвал ветеринара. Учитывая, что именно там обычно латали доберманов, так оно, должно быть, и было, но аппарат кодирования выглядел новеньким, с иголочки, как будто его купили специально для меня. Тут же захотелось сломать эту штуковину…       Да, если вы ждёте продолжения истории про месть, то лучше сразу скажу: я не убивал Мэсса. Думаю, это сделала Ловэйн. Просто однажды пришёл незнакомый человек в маске, непохожий на тех людей Мэсса, которых я видел, и открыл клетку. «Выметайтесь, — сказал он, — на счёт ‘три’, а потом я стреляю!» Все ломанулись к выходу и разбежались в мгновение ока, а я не успел — доберманы сбили меня с ног — и думал, что меня пристрелят. Но вместо этого услышал удивлённый возглас: «Смотри-ка, пацан! Не думал, что здесь есть люди…» Человек помог мне выбраться и сказал, чтобы я шёл прочь как можно скорее, но через несколько шагов догнал и остановил. «Так ты — Гектор?» — спросил он. Я сказал, что да. Он не стал больше ничего говорить и отдал мне мой браслет, который когда-то забрал Мэсс. А ещё помог снять ошейник. Больше я его не видел — ни ошейника, ни человека. Я даже описать его не мог бы, потому что он был в маске, прямо как Джейсон. Тогда я подумал, что это дух всех Джейсонов явился за мной. Вот таким я был сумасшедшим к тому времени. Из-за того, что мне вернули браслет, я сделал вывод, что Мэсс мёртв. Знаете, что забавно? Я не уверен, что за всё время нахождения там хоть раз видел этого Мэсса. Я только слышал о нём — Мэсс то, Мэсс это. Понятия не имею, как он выглядел. Был он старым или не очень? Толстым, тощим или мускулистым? Блондином, брюнетом, шатеном, рыжим, бритоголовым или ещё каким… Может быть, это вообще была женщина. Ничего не знаю. Существовал этот Мэсс или его просто выдумали, как выдумывают себе богов дикие племена? Ригли как-то сказал, что само его имя — Мэсс — это сокращение от «Массачусетс», поскольку имя «Бостон» уже было занято. Если я его правильно понял. Доберманов временами было сложно разобрать на слух из-за их зубов, языков и слюней. Я, помню, поразился, когда познакомился с Белым Псом, тот говорит довольно внятно, хотя все утверждают, что его хрен разберёшь. Они просто никогда не общались с доберманами Мэсса…       Короче говоря, я был свободен и с удивлением обнаружил, что прошло около полугода с моего приезда в Бостон. На моей платёжке были деньги, перешедшие мне в наследство от мамы, и всё. У Мэсса я ничего не заработал, кроме навыков боя и выживания. Я не знал, что мне делать, но сперва хотел попрощаться с мамой, как следует, потому что не успел этого когда-то. Снял какой-то угол — после доберманьей клетки он показался мне шикарным — и принялся искать след. В конце концов я обнаружил урну с маминым прахом в нищенском крематории, предъявил свой ИД и забрал её, думая, что обязательно развею над Ист-Ривер. Я собирался вернуться в Н-Й сразу же, но не смог. Просто не смог. Что-то удерживало меня в Бостоне, какое-то беспокойство и тянущее чувство в груди. Я понял, что «Мёртвоголовым» и Эдди придётся подождать меня ещё немного. Я был нулём, меньше, чем в тот день, когда закончил школу и объявил Эдди, что уезжаю. Полгода у Мэсса сделали меня пустым внутри, во мне как бы была дыра в форме урны, которую я поставил под своей временной кроватью. Я должен был полностью осознать себя как последнего из семьи Дачесс (и я знал, уже тогда, что не оставлю после себя детей, я никогда даже не думал о них, и у меня был Эдди). Я просто не имел права возвращаться нулём. Воспоминания об убийствах на службе у Мэсса делали мои руки горячими, так что мне приходилось подставлять ладони под струи ледяной воды и держать там до тех пор, пока не начинало ломить в костях. Чтобы как-то отвлечься, я вернулся к рисованию, в основном всяких абстракций и узоров, и изрисовывал целые альбомы, боясь, что вот-вот кончится действие кодирования и я останусь в полной темноте. Деньги, оставшиеся от мамы, я не мог заставить себя потратить, как будто не заслужил их. Да я и не заслужил их.       Улицы полнятся слухами. Я узнал о смерти Ловэйн примерно через месяц после того, как тот Джейсон распахнул двери клетки и, как ни странно, мне стало легче. Мой сосед по комнате увидел мои рисунки и полушутя, полусерьёзно сказал, что из меня получился бы неплохой тату-дизайнер. Он даже дал мне пробный мета-доступ к вводному курсу через свои очки.       Дальнейшую часть я уже рассказывал Эдди, и он знает о моём нахождении в Бостоне только из неё — как я купил учебный курс (потратив кое-что из маминого наследства, дав себе слово, что непременно верну этот долг позже), потом учился уже непосредственно у одного из местных мастеров. Мне повезло, это был не только хороший мастер, но и хороший человек. И он никогда не задавал лишних вопросов. Некоторое время я работал стажёром, потом младшим мастером в салоне, который назывался просто «V». А потом, в один прекрасный день, я понял, что могу вернуться. Это пришло неожиданно и застигло меня врасплох. Я отвлёкся от работы и посмотрел в окно. Улицу освещало солнце, кирпичные стены показались тёплыми и мягкими, как бисквит, и это напомнило мне родной район, его дома, его стены. Я подумал, как там моя банда? Не разбежались ли они, держатся ли вместе? Не дают Фредди спуску, носят маски и едят лапшу у Сам-Сама… Моё сердце пронзило болью, но это была хорошая боль, потому что она означала, что у меня снова есть сердце. Я вернулся к работе, как будто впервые увидев то, что делаю, и увиденное меня восхитило. Это действительно было хорошо. Закончив свои дела в тот вечер, я подошёл к мастеру и сказал ему, что уезжаю домой. Если он и был разочарован, то виду не подал, только спросил, не могу ли я подождать до завтра, и я сказал, что могу. На следующий день он отвёл меня к ип-хирургу, своему клиенту, и тот поставил мне корректирующие линзы. Вот и всё. Вот как они появились у меня. Прозаично, правда? Никакой мистики, всё готовое. Потом я забрал свои вещи — всего одну сумку и урну с маминым прахом — и поехал домой. Как будто уезжал всего на пару дней. Как будто не было этого года или он был просто дурным сном.       Может быть, он действительно был дурным сном, хотя когда я увидел Белого Пса, я понял, что сны, похоже, умеют просачиваться реальность. Но это было позже, а сперва я нашёл нашу старую квартиру и поднялся на крышу, посмотреть окрестности. Я смотрел, как солнце садится за дома сквозь просветы в высоких стенах, и ощущал, как прошедший год сворачивается, превращаясь в окружность, становится замкнутым и пуленепробиваемым, и как будто что-то подобное происходило с моей душой тоже.       А потом я увидел Эдди.