Возмутитель спокойствия

Ботинки толпились у входной двери, как бездомные коты у мясного, и были так же потасканы жизнью. Ступить было положительно некуда, так что Григорий, оглядев свои слякотные форменные сапоги, без стеснения пошел поверх — ну, разве что отопнул в сторону детский тапочек. Преодолев обувную преграду, он зашагал дальше по коридору — туда, где гудели, ревели, кудахтали и угрожающе колотили в дверь. — Да выкурить его оттуда, и дело с концом! — Слышь, гнида? Мы тя щас выкуривать будем. Открывай! — Чего с ним вожгаться, Толя, неси топор! — Вы совсем уже? Отстаньте от человека! — А-а-а-а-а! Теперь звуки слились — нечленораздельные крики, мат, детский плач и снова стук в хлипкие двери, и поверх этой животной вакханалии, просачиваясь под самым потолком, тянулись звуки скрипки. Григорий поправил фуражку и прислушался. Моцарт. Ну или Бах, черт знает. Лично ему важно другое: будто наяву, поверх музыки услышался ангельский хор: «Сороково-о-ой протокол за ме-е-есяц, — пел коридор коммуналки на Фрунзенской, семь, — доложат в район, полковнику Ле-е-евкину. А там и приба-а-авка, и будешь ты не лапу сосать в конце ме-е-есяца, а пельмени со сметанкой навора-а-ачивать». Аж мурашки от такой красоты. Сила искусства, а? Григорий стремительно зашагал к источнику шума. Пришел он вовремя, и не просто пришел, а ворвался со всего размаха в кульминацию скрипичного скандала, застав четверых взрослых и одного ребенка в полной боевой готовности. Григорий приложил пальцы к козырьку. — Старший лейтенант Лапов, участковый. Представился он, очевидно, годовалой Лизе, потому что все остальные обитатели коммуналки прекрасно знали его по имени, званию и номеру рабочего телефона. — Быстро вы, Григорий, — оживилась Зина (Зинаида Рыжова, 75 г.р., проживает в комнате с сожителем, матерью и тремя детьми, работает продавцом в киоске на углу дома). — Ага, а то мы уж тут сами того-этого, — отозвался Толик (Анатолий Щелковский, 77 г.р., сожитель Зинаиды, дважды судимый по двести шестой за мелкое хулиганство). — Вот, Григорий, полюбуйтесь, каков нахал, сорок пять децибел, — объявила, тыча в нос шумомером, ВасилинВалерьянна (Василина Дупло, 58 г.р., завуч на пенсии). — Да они тут все сбрендили, дверь рубить собрались, — высказалась, успокаивая Лизу, белокурая Снежана (Людмила Быстряцкая, 98 г.р., отчислена с филологического, подрабатывает моделью (точнее, по ее заявлению моделью, а по донесениям гражданки Дупло — секс-работницей)). — Попрошу без самодеятельности, — предупредил Григорий. — Да мы по-соседски, — заверил Толик, поддато улыбаясь и прижимая к груди руки с выбитыми на костяшках перстнями. — Мы так-то душа в эту… как ее мать… в душу… — А это что? — Григорий мрачно кивнул на топор. — Ладно, будем разбираться. Зинаида забарабанила в дверь: — Слышь, Оська, участковый разбираться пришел, открывай давай! — Скрипка с той стороны и не икнула, и Зинаида цокнула языком: — Пиликает тут, а у меня, между прочим, язык на плите… — Она снова набросилась на дверь: — Вот выселим тебя, паразит, будешь знать! Ишь как понесло Зинаиду, раньше такого не позволяла. Побаивалась. Роза Самуиловна Кацир, хоть и неходячая, а глянуть может так, что у здоровых ноги отнимаются, и сына она в обиду не дает. — …ну а чего? — Зинаида повернулась к соседям. — Я тут, значит, с детьми на десяти квадратах жмусь, а он теперь один там расслабляется? Где справедливость? А-а, вот в чем дело. Эх, а казалось, гражданка Кацир всех соседей переживет… Осипа стало даже жаль. «Но протокол, — заныл внутренний голос, — прибавка…» — Так, граждане, разойдитесь, — Григорий протиснулся к двери. Ударил кулаком в фанеру. — Гражданин Кацир, открывайте, милиция. Он приготовился долбиться еще, но музыка прервалась. Немного постояла тишина. А потом — шлеп-шлеп-скри-и-ип — на пороге показался владелец комнаты, в белой мятой рубашке и коротковатых брюках, со скрипкой в одной руке и смычком в другой. Осип этот… Черт, даже слов жалко. Тощий, сутулый, уши прозрачные, одним словом — сморчок. Со смычком. И в глаза вечно не смотрит. Вот и сейчас, стоит молчит, как будто вешаться собрался. Григорий вздохнул, бросил быстрый взгляд внутрь комнаты — на секретер с вязаной салфеткой, диван с бахромой, подушки, укрытые тюлем и сервант с пляшущим эмалированным зверьем — лисичками, белками и медведем — и махнул папкой в сторону кухни. — Ну, пошли оформлять. Так и не поднимая взгляд, Осип кивнул. — У меня же язык! — охнула Зинаида и бросилась по коридору. Вся компания двинулась следом. — А я им сразу сказала, все должно быть по закону, — зудела по дороге ВасилинВалерьянна, — я уже и бумагу для протокола подготовила. Грымза все же, везде сунет любопытный нос, не зря Григорий называл ее про себя кэгэбэшницей. — У меня своя, — отозвался он мрачно. Он сел за стол, смахнул с края стола крошки и разложил папку. Рядом устроился Толик с недопитой на четыре пальца бутылкой, с другой стороны встала Снежана, примостив Лизу на детский стульчик, сколоченный из ящика для рассады. Зинаида достала из кастрюли язык и принялась его кровожадно резать, а ВасилинВалерьянна набирала из раковины пластиковую лейку. Сам злостный нарушитель встал у окна, в мятой рубашке и дырявых тапках, и отчаянно сжимал орудие преступления. — Ну что, Осип Яковлевич, снова шумите? Грубо нарушаете общественный порядок? — Григорий достал из нагрудного кармана ручку. Подождал, но возражений не последовало, и он позволил ручке состыковаться с бумагой. — «Протокол номер… так-так… гражданин Кацир… так… в период времени с… — он посмотрел на часы над плитой: черт, без пяти десять. «Протокол, — снова запело в голове, - прибавка…», и Григорий согласился: — …с 22 часов 00 минут совершил административное правонарушение, а именно играл на музыкальном инструменте в ночное время, то есть нарушал тишину и покой трудящихся…» — Трудящихся, — фыркнула Снежана в сторону Толика. Подхватив со стола миску с кашей, она поставила ее перед Лизой и вложила в детскую ручку большую мельхиоровую ложку. Кивнула на Осипа: — Да у него концерт завтра. — Ага, концерт, — отозвалась Зинаида, зажигая конфорку и наливая на сковородку масло. — У меня по весне под окном у котов тоже концерты, так я кипятком их — и ничего, в другом месте потом репетируют. Григорий даже вскинулся от возмущения, но напоролся взглядом на другого несчастного кота, со скрипкой в одной руке и смычком в другой, и осекся. В горле запершило, он покашлял. «Протокол, — напомнил гадливый голос, - прибавка…» Григорий вернулся к папке, вытер со страницы кашу, летящую с мельхиоровой ложки теперь по всей кухне. — Нарушение тишины влечет наложение административного штрафа в размере до двух тысяч рублей, － продолжил Григорий. — Повторное нарушение — до трех тысяч. У вас, Осип Яковлевич, третье. — Он замялся, глядя на дырявые тапки. — Штраф до пяти тысяч… — Да откуда у него, — вклинилась Снежана. — Заплатит, — возразила ВасилинВалерьянна. — Вон рубашку новую купил, значит, заплатит. Чертова кэгэбэшница. — А кстати чего вырядился-то? — оживилась Зинаида. — Милицию, что ли, встречать? — Она взяла доску с нарезанным языком и понесла к сковородке. — Девки-то, как при мамаше не ходили, так и сейчас не ломятся. Кому такой нужен, сморчок! — Со смычком! — пьяно харкнул Толя, доставая «Приму» и коробок. — Не курите при ребенке! — огрызнулась Снежана. — Иди ты, шалава! «Протокол… Прибавка…» Заревела Лиза, зашипело масло. Обстановка накалялась. «Протокол! Прибавка!» — Так! — рявкнул Григорий, поднимаясь. И в этот момент Зинаида вступила в лужу каши. Как в калейдоскопе, Григорий увидел летящие куски языка, визжащую Снежану, орущую Лизу, хрипящего Толика. А еще зажженную спичку, приземляющуюся ровно в сковородку, столб пламени и занявшиеся занавески. И снова ор, вопли и мат… И вдруг Осип поднял скрипку. И все исчезло. Нет, стало другим. Запахло цветами и хвоей, под ногами запушилась трава, кожу согрело лето. На камне под елью увиделся прозрачноухий Ося, он играл что-то больное и красивое, и все они — Зинка, Толик, Снежана с Лизой и ВасилинВалерьянна — танцевали под его музыку, переступая лапами и помахивая хвостами. И сам Григорий был тут, мягкий и косолапый, и он тоже танцевал, и сейчас, в этот момент, был бессовестно, по-крылатому счастлив. Хотелось, чтобы не кончалось, чтобы подольше колдовала эта музыка, чтобы над ними, над лесом, вечно поднимался молочно-земляничный рассвет… Григорий очнулся, глотнул горелого воздуха, посмотрел на потушенные из лейки занавески. — Так, — он прокашлялся. Прислушался, но внутренний голос стыдливо молчал. — Ну что, будем оформлять протокольчик на всю квартиру? — С чего это? — воззрилась Зинаида. — А как? Крики у вас тут, грохот, мат, неумышленный поджог опять же… А между тем двадцать два пятнадцать. Повисла тишина. — Не надо, — насупился протрезвевший Толик, — на всю квартиру… — Вот и ладненько, — Григорий хлопнул папкой и поднялся. Пошел из кухни, оставляя за спиной всхлипы и приглушенную ругань. Вслед ему зашуршали шаги. Осип, теперь прижимая скрипку к груди, остановился напротив. — Григорий, — он впервые посмотрел в глаза. Помялся. — А хотите… я вам сыграю? Дверь в комнату за его спиной была открыта, приглашая вязаными салфетками, пляшущими эмалированными лисичками, белками и медведями и смешным прозрачным тюлем. Манила, будто крошечный портал в то молочно-земляничное рассветное лето. — Я… — окрыленно начал Григорий — и осекся, затылком чувствуя тяжелый подозрительный взгляд. Чертова кэгэбэшница. — Дела у меня, Осип… Он повернулся и вышел на площадку. «Точно, дела, — соображал он, спускаясь по лестнице, — сейчас в опорный, сдать документы, рацию, потом маршрутка, подхватить что-нибудь в круглосуточном, завтра утренняя смена за Васькова…» Ноги переступали все быстрее — скорее, скорее, прочь отсюда, он вывалился из подъезда наружу, на волю, запинаясь, почти кубарем, едва удержавшись — и на улице остановился. Там он поднял голову к ночному небу. И набрал полную грудь колкого ноября.