Марго

Мне плохо. Это не та болезнь, которую может

вылечить врач, она внутри, у меня в груди.

Там всё пусто, как будто мне вырвали сердце.

© Цветы для Элджернона

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

ОЛЯ

В монастыре

      Дверь в комнату открылась, сестра крикнула:       — Подъём! — а затем сразу же закрыла дверь, идя будить всех остальных.       Люба поднялась на локтях, стараясь продрать глаза. Вчера, после того, как её нашла Катерина, послушница смогла спокойной закончить день: сходить на несколько уроков, пообедать, убрать пыль в моленной, поужинать и совершить вечернюю службу. Её наказание перенесли на сегодня. Всё шло своим чередом, только вот девочки начали всё страннее озираться на неё, а некоторые даже позволяли себе в открытую обзывать.       Катерина так и не ответила на вопрос, жива ли Гриня, но Люба её в этом не винила. Знать ведь она наверняка не могла, раз не нашла её. Но несмотря на это, девочка была готова вскочить от радости и одновременно была готова расплакаться. Облегчение заполняло её сердце, но вместе с этим его заполняло напряжение, порождаемое всеобщим недопониманием.       Послушница встала с кровати, боковым зрением заметив покрывшуюся синяками Машу, рядом с которой стояла Таня, что зашла к ним в комнату перед утренней службой.       Люба собрала всю смелость и подошла к девочкам. Маша старалась не обращать на незваную гостью внимание, но послушница всё пялилась на неё.       — Чего тебе? — спросила девочка, повернувшись к Любе.       — Извини.       Маша приподняла брови, секунду помолчала, а затем усмехнулась:       — Ты что, с дуба рухнула?       Люба пару раз моргнула.       — Я твою книгу выкинула, а ты прощения просишь, серьёзно?       Люба нахмурилась, но не успела что-либо сказать, как Маша развернулась и направилась к двери. Таня перешагнула с ноги на ногу и кинув на послушницу жалобный взгляд пошла за Машей.       Оставшись в одиночестве, девочка глубоко вздохнула сложив перед собой руки, как это иногда делает Катерина, и подумала:       «А почему… Таня никому не сказала, что Гриня прогуливала?»

В деревне

      Первое, что увидела Лиса, открыв глаза — это икона, которая висела на стене. Девочка зажмурилась, стараясь вспомнить, что произошло, но память не слушалась, как и тело. Пусть она только проснулась, но её всё ещё тянуло в сон. Гриня услышала, как кто-то остановился и присел рядом с ней. Она услышала знакомый голос:       — Проснулась похоже, гляди.       — Ага, проснулась, — проворчала сестра Белла, смотря на лежащую на полу лисицу. — Пусть выметается теперь, нечего тут.       Саша встала, выставив руки в боки:       — Сестра Белла, — она нахмурилась, но голос её не звучал угрожающе. — А Вам бы только побурчать, честное слово, — девушка улыбнулась, стараясь выпросить расположения сестры и сложила руки в молитве. — Дайте ей один денечёк хотя бы отдохнуть. Помните же как ей вчера плохо было?       Белла глубоко вздохнула, зажав переносицу между средним и указательным пальцем, затем взмахнула рукой и сказала:       — Послушай тебя, так тут зверинец устроить надо, — Белла посмотрела на потолок, недовольно шепнув. — И говори тише, благо, сейчас тут никого нет. Я так, на будущее.       Саша неловко сжала зубы и схватила себя за плечи. Белла улыбнулась и сказала тихо:       — Следи, чтобы эта лиса чего не сотворила тут, у меня дел выше крыше.       Девушка кивнула, смотря в след уходящей сестре, затем взглянула на лисицу, которая внимательно слушала их разговор. Она снова присела к ней, спросив:       — Может тебе поесть?       Лиса отвернулась, прикрыв хвостом морду. Саша заискивающе поглядела на неё, затем пожала плечами и ушла в жилую часть монастыря.       Агриппина же вся насупилась, нахмурилась, но не столько от того, что ничего не помнит, а от того, что Саша находиться здесь. Лиса глубоко вздохнула и наконец поднялась. Всё тело будто снова вывернули наизнанку, единственное, что помнила Агриппина, что в припадке слышала своё старое имя.       «И почему оно меня так преследует?..»       Гриня рыкнула.       Марго — глупая, Марго — несуразная, Марго — это та, кому на самом деле принадлежат Лисьи повадки. Марго уже в прошлом. Но Агриппина всё не могла избавиться от неё. Она преследовала её, снова и снова вырывалась наружу.       Агриппина бы никогда не стала прогуливать, Агриппина никогда бы не позволила Оле взять в моленную чашку. Никогда. А вот Марго. Марго бы позволила. В голове возник образ мёртвого лица Оли, от чего живот Лисы в момент скрутило, а к горлу подступил рвотный комок. Гриня мотнула головой. Сейчас нужно думать не об этом. Сейчас нужно найти Отца Павла и как-нибудь… как-нибудь заставить его поехать в приют.       Гриня осмотрелась. Было пусто, все были заняты уборкой разгрома, который устроил вчерашний день. Дверь из жилой части церкви открылась и оттуда вышла Саша, неся в руках тарелку, от которой заманчиво пахло сырым мясом.       Лиса почувствовала, как во рту появилось больше слюны. Она сразу же отскочила, жадно сглатывая желание поесть. Саша остановилась, выставила перед собой одну из рук и медленно присела на пол. Гриня смотрела то на неё, то на тарелку.       — Я тебе ничего плохого не сделаю, просто покушай, — девушка поставила тарелку на пол и медленно отползла назад, не смея подниматься в полный рост.       Агриппина глубоко вздыхала, выпуская с каждым выдохом лёгкий скулёж. Не сырое же мясо! Эта полоумная могла бы и что-то нормальное принести! Лиса сама не заметила, как заскулила во весь голос.       — Что такое? — спросила Саша, глядя на неё. — Не хочешь?       Гриня шумно вздохнула. Пусть она просто догадается! Пусть она уберёт эту чёртову тарелку!       Саша взяла тарелку и медленно встала:       — Тогда чем кормить тебя…       — Странная лиса, — сказал Отец Павел, задумчиво сжав подбородок.       Саша подскочила, чуть не выронив тарелку.       — Может не дикая? — продолжал Павел. — Хотя, тоже странно.       — Тут разве кто может лис держать? — спросила девушка, повернувшись к нему.       Мужчина не отвечал, лишь прищурился:       — Попробуй ей варёное дать. Может отравилась сырым? Они вроде часто падаль едят.       Саша кивнула, секунду помолчала, затем развернулась и пошла обратно на кухню. А Павел всё смотрел на лису, которая села напротив него, лапами убирая с морды выскочившие слюни.       

В монастыре

      Люба шла в конце, примерно в метре от всех девочек. Она смотрела в пол, задумчиво нахмурив брови.       — Извинилась перед Машей? — спросила пристроившаяся рядом Катерина.       Люба вздрогнула, вывалившись из потока мыслей:       — Пыталась, — отвернувшись от Катерины, послушница смотрела на Машу, что шла в окружении других примерно в середине «строя». — Не буду больше извиняться.       Катерина сложила руки перед собой и сказала:       — Ты ведь понимаешь, что кулаками вопросы не решить?       — Понимаю. Но Маше бы тоже стоило извиниться, она вообще-то… — Люба взглянула на Катерину. — Она вообще-то книгу мою выкинула. Пусть её и наказали, но меня ведь тоже накажут. Извинения бы не помешали, правда.       Катерина кивнула, секунду помолчала, отведя взгляд, затем сказала:       — Придёт время и она поймёт, что сделала неправильно.       Люба глубоко вздохнула. Катерина продолжила:       — Главное, что ты попыталась. Но впредь не лезь в драки.       — А если будет крайний случай? — спросила девочка, приподняв брови. — Прям жизнь или смерть… тоже не лезть?       Катерина усмехнулась, прикрыв рот:       — Даст Бог, таких ситуаций у тебя никогда не будет.       Люба округлила глаза, пару раз моргнув. Катерина… смеётся. Сестра приподняла брови, заметив реакцию девочки, и легонько толкнула её вперёд:       — Ты совсем отстала, иди скорее.       Люба сжала губы в ниточку и быстрым шагом догнала всех остальных. Такое поведение Катерины… было очень странным!       Оказавшись в монастыре, девочка растерянно огляделась. Сзади она вновь услышала голос Катерины:       — Смотри, — она указала на одиноко стоящую Машу. — Может всё-так попробуешь? Не извиняйся, просто предложи мир.       Люба глубоко вздохнула, испуганно посмотрела на Катерину. Та была серьёзной:       — Не бойся, она тебя не съест.       Послушница, словно ошпаренная, пошла через толпу. Она знала, что попробовать стоит. Катерина, видя это, не сдержалась и одобрительно улыбнулась.       Но не успела девочка добежать до своей обиженной, как Матушка призвала всех к вниманию. Сейчас начнется служба. Люба не стала реагировать и уже подбежала к Маше, как за руку её схватила Евдокия и ядовито прыснула:       — Внимательно слушай, бесстыдница.       Люба замолкла. Настоятельница и еще пару девочек смотрели прямо на неё и на Машу, что стояла возле неё, отведя взгляд.       — Сегодня я вынуждена сказать перед лицом Господа Нашего, — начала Афанасия. — Что драки — это низшее, в чём могут участвовать наши воспитанницы. Все мы видели, что случилось вчера.       Толпа взбудоражилась, по девочкам прошёлся лёгкий электрический ток, заставляющий освежить воспоминания. Все всё отлично знали. Но молчали, слушая Матушку.       — Стыд — это первый признак совести, а совесть ведёт нас на путь к искуплению, — сказала Матушка, посмотрев виновнице торжества в глаза. — Но в ней, — некоторые обернулись на Любу. — Я не вижу этого. Ни капли.       Маша поджала губы, но не решалась смотреть куда-либо, кроме как в сторону.       — Я призываю всех, кто сейчас здесь находиться, понять и окончательно для себя решить, что Люба совершила грех, — Матушка прищурилась, оглядывая толпу. — Этот грех был мерзок, отвратителен. Так поступают звери.       В помещении наступила тишина. Казалось, нужно было открыть окна, и только тогда воздух перестанет так сильно сдавливать присутствующих. Люба растеряно огляделась, понимая, что никто за неё не вступиться.       — Каждый Божий день, пока она здесь, ей предстоит работать в сарае, — Матушка приподняла голову. — И будет исповедоваться до тех пор, пока я не решу, что её превращение из зверя в человека окончено.       Кажется, никто даже не посочувствовал. Все молчали, боясь дёрнуться. Маша наконец взглянула на Любу. Та стояла, опустив голову. Маша сглотнула, почувствовав, как по спине пробежали мурашки. Она прекрасно понимала, что виновата во всём она, и совесть, к которой призывала Матушка — должна быть у неё. Но девочка стояла, скованная страхом. Теперь Лисой стала она. Поняв это, Маша отвернулась, зажмурившись.       Люба старалась перевести дух, игнорируя светлячков, что навязчиво лезли в глаза. Сердце её стучалось быстро и больно, будто хотело вырваться из груди.       Исповедь обычно проходила вечером, но Любе, за её выдающийся поступок, сделали более жёсткое расписание. Перед завтраком, вместо утренней службы, и после ужина, вместо вечерней службы, то есть два раза в день по часу. Коленям точно конец. После речи Матушки, Евдокия вместе с сестрой Ангелиной повели её в моленную.       Всё, как всегда. Люба вздохнула, подняла подол платья и встала коленями на гречку. Она шептала выученную молитву, на стороже сидела сестра Ангелина. Евдокия ушла, позволил послушнице немного расслабиться.       Сегодня среда, а в прошлую субботу она стояла перед ней вместе с Гриней. А ещё днём ранее, Оля пролила на икону Богородицы, на которую сейчас молится Люба, какао. Пятно до конца так и не отмыли, его можно заметить, если хорошенько присмотреться. Прошло всего четыре дня, оно и неудивительно… но казалось, случилось слишком много. Люба чувствовала, как повзрослела.       Наконец, в её голове возник вполне резонный вопрос. За что ей всё это? За то, что она решила не рассказывать никому о Лисьих прогулах? За то, что не убиралась в комнате, заставляя маму недовольно ворчать? За то, что шутила над Олей? За то, что вместо Псалтыря читала «Поллианну»? За то, что накинулась на Машу?       Ответов не было, поэтому впервые за эту неделю Люба решила помолиться. Откинуть мысли, рассудок, неприятные воспоминания… и просто отдаться чувствам, что с новой силой захлёстывали её.       Девочке казалось, что сейчас её сердце разорвёт на куски. Её заволокло отчаяние, страх. Сильная дрожь прошла по телу, заставив немного сгорбиться. Она еле сдерживала слёзы, сопротивлялась, думая, что всё это несправедливо. И в какой-то момент, наконец, по её щекам потекли горячие слёзы.       Ощущения прошлись по коже, впитываясь в кровь. Боль в коленях почти не чувствовалась, на уме было лишь желание прижаться в мамино крепкое плечо и расплакаться, чтобы та успокоила её и забрала домой.       Она была готова взмолиться!       «Прошу прости меня!»       «Извини, извини, извини!»       «Я виновата, прости!»       Не важно в чём, не важно за что. Но только бы она забрала. Только бы забрала!       Девочка открыла глаза, увидев лицо Богородицы, в котором она находила черты Катерины. Люба поджала губы, понимая:       «Я виновата лишь в кулаках»       Девочка тихо всхлипнула, вытерев слёзы:       «Я не виновата, что никому не нужна»       Она шмыгнула носом, снова складывая руки в молитве:       «Я нужна Грине, ведь так?»       Последний раз шмыгнув, она кивнула своим мыслям. Послушница понимала, что Гриня может быть и не жива. Но пока есть хоть малейший шанс, что она жива, она будет бороться. До самого конца.

В деревне

      Хорошенько поев, Гриня потянулась, глядя на Сашу. И чего она пасет её, словно ребёнка? Лиса нахмурилась. Девушка улыбнулась, забрав тарелку. После такого плотного завтрака девочку потянуло в сон, но вместо этого она встряхнула головой и подошла к Саше:       «Моя очередь тебя поиспользовать, лиса проклятая»       — Что? — девушка улыбнулась — У меня больше нет.       Агриппина знала, насколько тётя падка на милых животных, и что сострой ей мордочку, пустит хоть к себе в постель. Но строить мордочку ей… Нужно было просто смириться, откинуть прошлое. Саша снова присела на корточки, держа в руках тарелку. Лиса же ни на что не решалась, стараясь похоронить воспоминания о случившемся между ними много лет назад. Но вместо этого, Гриня оскалилась, от чего девушка отпрянула, встав.       — Похоже, тебе уже лучше… — сказала Саша. — Давай я тебя выпущу?       Агриппина проскулила, поняв, что сделала всё хуже, поэтому села, упрямо ожидая, пока Саша вернётся. Девушка открыла входную дверь церкви, оглянувшись на сидящую к ней спиной лисицу.       — Ты идёшь? — спросила она.       Гриня не поворачивалась. Саша вдруг начала что-то говорить, но не ей. В храм зашёл прихожанин.       — Подождите, я сейчас позову сестру Нику.       Тот кивнул ей, а Лиса вскочила, проследовав за девушкой. Та хотела ей преградить путь, но Гриня воспользовалась своим небольшим размером и пролезла под ногой девушки.       Наконец, она оказалась, там где надо. Лиса кинулась вперёд, слыша сзади:       — Погоди, ты куда?       Всё-таки лисье тело было не таким плохим, как Гриня могла подумать. Припекающее чувство отошло, а на душе так свободно, что хочется рассмеяться. Что девочка и сделала, заливая помещение лисьим тявканьем. Пробежав несколько метров, она завернула в открытую дверь. Саша в секунду появилась в проходе, отдышиваясь от незапланированной пробежки. Лиса вошла в раж, она вскочила на тумбу и прыгнула вперёд. На пол посыпались вещи, а смех всё не прекращался.       — Эй-эй, хватит! — стараясь поднять вещи, кричала девушка.       Лиса вскочила на кровать, схватив одеяло зубами. Саша замерла, выставив руки:       — Ты только не рви…       Но было поздно, затрещали нитки. Лиса возилась лапами, выдёргивая из одеяла пух. Саша пыталась докричаться до лисы, но ничего не помогало, секунду она не решалась, но схватила лисицу за бока и потащила на себя. Гриня пуще прежнего засмеялась, улыбаясь во весь рот. Сердце бешено стучало, а тело трясло, словно она никогда такой сильной радости не испытывала. Оказавшись на полу, в объятьях сидящий Саши, Гриня посмотрела на неё.       — Ну что ты натворила… — шепнула девушка, растерянно выдыхая.       Гриня вылезла из-под рук девушки и села рядом, смотря на бардак. Саша потёрла лицо обеими руками. Лиса будто сама почувствовала, с какой силой в сердце тёти разливалась досада.       Саша встала, открыв лисе дверь:       — Давай выходи.       Гриня послушалась. Выйдя в коридор, Саша прошла к выходу и открыла дверь на улицу. Лиса встала, как вкопанная. Девушка нахмурилась:       — Нет уж, — она показала на дверь. — Выходи давай. Мне ещё за тобой убирать.       Гриня прищурилась, затем мотнула головой. Саша замерла. Ей ведь показалось? Лиса, да головой мотнула…       Агриппина глубоко вздохнула, опустив голову, и прижалась к полу, округлив глаза. Её хвост начал вилять словно как у собаки, из стороны в сторону.       Саша отвернулась:       — Хватит, иди.       «Ну пожалуйста!..»: так и сказал бы Гриня, не будь она лисой.       Саша снова открыла рот, чтобы возразить, как увидела в проходе сестру Нику:       — Чего тут стряслось? Так шумно было…       Лиса встала и повернулась к ней, не переставая вилять хвостом.       — Ох, поправилась, лисичка?       — Ещё как, — буркнула Саша. — А теперь на выход пора.       Ника прикрыла рот рукой и тихо посмеялась:       — Да чего сразу выгонять? Посмотри, какая милая.       Саша отвела глаза в сторону, она с силой сжала ручку двери и сказала:       — Зайди в комнату и увидишь, какая она милая.       Ника наклонила голову в бок, но увидев насколько девушка серьёзна, подошла к двери. Лиса пыталась ей помешать войти, но сестра уже увидела, что творилось внутри. Она ахнула, а Саша опустила нахмуренных взгляд в пол:       — Всё, мне конец.       Ника закрыла дверь, приложив руку к сердцу:       — Ты не говори так…       Саша подняла на неё взгляд, серьёзный, от чего по телу Лисы пробежали мурашки:       — Меня и так долго не было!.. — девушка постаралась замолчать. — Рита… она ведь там одна. У неё наверняка есть друзья, но мне ли не знать, какого в таких местах!       Шерсть у лисы тут же стала дыбом. Ей было известно, что её мама и Саша — выходцы детского дома. Но сейчас… когда речь идёт о ней, девочке стало не по себе.       — Знаешь, что мне сказали в органах опеки? — криво усмехнувшись, спросила Саша, подняв на Нику глаза. — Чтобы я попытала удачи в церкви, ведь там нравы строгие. Я её и попытала, — она сделала паузу, посмотрев на лису, которая растерянно озиралась вокруг. — Я устала, что меня постоянно попрекают. «Саша, да тебе плевать было всё это время!», «Саша, сначала заполучи наше доверие, а потом мы уже с тобой поговорим». Да я знаю! — она зажмурилась от собственного крика, и шумно выдохнув, сказала. — Прости. Я не хотела.       Ника успокаивающе улыбнулась, подошла к девушке, положив руку на её плечо:       — Саша, всё хорошо, — сестра посмотрела ей в глаза. — Отец Павел мне сегодня сказал, что ты хорошо себя показала. — Ника усмехнулась, увидев реакцию девушки. — Да, не удивляйся.       Сестра убрала руки, сложив их за спиной и сказала:       — Конечно, он будет внимательно за тобой следить, и составит целый отзыв для органов опеки про тебя, — Ника снова улыбнулась. — Вечером приедет сестра Евгения, мы должны встретить её, а завтра он поедет с тобой к Рите. Не думаю, что одно порванное одеяло изменит его решение, верно же?       Гриня всё сидела между девушками, внимательно слушая их разговор. Она опустила голову, чувствуя себя виноватой. Ей было странно осознавать, что Саша здесь с одной целью — забрать её.       «А поехала бы я?»       Сердце Грини больно сжалось.       «Раз в деревне так тихо, никто не говорит про убийства… значит её мама всё-таки не приехала»       Лиса нахмурилась, поднимая глаза на Сашу:       «Сначала… спасу Любу, а потом уже разберусь с тобой»

В монастыре

      После исповеди у Любы оставалось совсем немного времени и, чтобы не оставаться совсем голодной, успела ухватить с завтракала несколько кусков хлеба. Конечно, голодный желудок хотелось бы заполнить чем-то посытнее, но и этот вариант был неплох. Последние несколько дней вытащили из послушницы слишком много жизненных сил, и тут уже не стоял вопрос каким образом ей стоит их восстанавливать.       После школы, как обычно, начался обед. Благо ей не надо было идти на исповедь вместо трапезы. Иногда так наказывали, но Любе повезло.       Суп ушёл в момент, вместе с ним и морковное пюре. Остальные послушницы сторонились «прокажённой», никто даже не пытался ей что-либо сказать, спросить или выяснить.       Люба старалась не обращать на них внимание, но как только тарелка опустела, её энтузиазм также иссяк себя. Прямо перед ней сидела Таня. Послушница решила переключиться на неё, и буравила её взглядом до тех пор, пока та не уронила ложку. Люба хотела усмехнуться, но от чего-то ей это показалось неправильным:       «Она ведь не виновата, что такая забитая»       Девочка поджала губы и посмотрела на колени. Вставать из-за стола было нельзя, пока Матушка не поблагодарит Господа Бога за то, что они имели возможность сегодня поесть. Люба глубоко вздохнула, набираясь терпения.       Спустя минут десять, речь была произнесена. Девочки встали из-за стола, а Люба решила подождать, ведь Таня также не торопилась выходить.       «Похоже, она сегодня с сестрой Анной работает»       Трапезная почти опустела, поэтому Люба встала и зашагала в сторону Тани, которая начала собирать тарелки. Евдокия окинула послушницу недовольным взглядом, от чего Люба остановилась, собираясь оправдаться, но голос Катерины заставил её замолчать:       — Евдокия, — та взяла часть тарелок, которые нужно было отнести в мойку. — Можешь мне помочь?       Сестра приподняла брови, но сопротивляться не стала. Катерина глянула на Таню, и сказала:       — Похоже, Люба хочет с тобой поговорить.       Таня перешагнула с ноги на ногу и кивнула, стараясь не смотреть в сторону послушницы. Люба глубоко вздохнула и сделала несколько шагов к старосте. Катерина забрала у той тарелки, направившись на кухню, куда уже успела уйти Евдокия.       — Спасибо, — сразу же сказала Люба, как только сестры скрылись за дверью.       Танины глаза забегали, она опустила голову, сжав руки и тихо спросила:       — За что?       Люба постаралась улыбнуться, но видя то, как староста себя ведёт, было не до улыбок. Она снова вздохнула и сказала:       — За то, что про «Поллианну» сказала. И ещё… — она отвела глаза.       Таня подняла голову, вопросительно подняв брови. Люба заговорила тише:       — Гриня… ты ведь видела, что она пропускает. Почему ты не сказала сёстрам?       Казалось, Таня сейчас заплачет. Она свесила голову, а плечи её задрожали. Люба выставила перед собой руки, стараясь её успокоить, но та подняла стеклянные глаза и что-то шепнула. Люба пару раз моргнула, надеясь, что ей показалось, но переспросила:       — Что, прости?       Таня сглотнула и сказала:       — Маша хотела, чтобы Лису наказали. Сказала один день ей простят, а вот несколько… — её глаза сжались, налились слезами. — Но я всё видела, я всё видела.       Люба растерянно осмотрела её лицо и схватила за плечи:       — Таня, — она почти не моргала, глядя ей в лицо. — Скажи… скажи, что ты видела?       Девочка пыталась мотнуть головой, но Люба схватила её за щёки. Сердце послушницы громко стучало, отдавая в виски, но она смогла собрать всю смелость и ещё раз… тихо, с трепетом, спросить:       — Что ты видела? Скажи.       Из глаз старосты потекли слёзы, и она шепнула наконец:       — Олю.       Люба сразу выпустила её из своей хватки и отступила на шаг назад. Таня вытерла слёзы, шмыгнула носом, и, не поднимая глаз, продолжила:       — Это всё из-за меня, это я виновата, — она посмотрела на Любу. — Маша мне рассказала, что ты ей сказала… и…       Таня снова отвернулась, схватившись за горло. Говорить было сложно, поэтому Люба шагнула к ней и хлопнула по плечу:       — Не говори, я всё поняла.       Таня кивнула, прикрывая глаза:       — Прости меня, это я виновата. Я должна была сразу всё сказать.       Люба шумно выдохнула, помотав головой:       — Ты не виновата, — её брови жалобно сжались. — Ты поэтому сказала мне про «Поллианну»?       Таня кивнула. Люба улыбнулась, тяжело выдыхая:       — Всё будет хорошо.       Таня подняла на неё глаза.       — Я обещаю, — Люба схватилась за сердце. — Я сделаю для этого всё, на что способна.       Катерина вернулась почти сразу, как Люба с Таней закончили разговор. Она встала возле них, поставив руки в боки и сказала:       — Люба, — она приподняла брови. — Что ты Тане сказала?       Староста тут же замахала руками:       — Она меня не обижала, правда!       Катерина прищурилась, но поняла, что увлеклась, поэтому глубоко вздохнула и сказала Любе, что пара идти в сарай. Работа не ждёт.       Люба вздохнула, от бесстрашия, с которым она разговаривала с Таней, не осталось и следа. Ладно уж забрать инструменты, это не страшно. Но почистить Марфушу, которая в прошлый раз ей копытом чуть в ребро не зарядила. Тут дело другое.       Работы ей предстояло много: покосить траву вокруг сарая, ведь она уже прилично наросла, вычистить стоило, поменять сено, и в конце концов… почистить саму Марфушу. Единственное, что Любу успокаивало — это Катерина в роле её сегодняшнего надзирателя.       Сестра помогла подопечной в самом необходимом. Но как только Люба взяла в руки щётку, ноги её затряслись, желая унестись отсюда поскорее. Но Катерина подтолкнула её вперёд и сказала:       — Кроме тебя, тут некому это сделать.       Люба, переведя дух, подошла к Марфуше, которая ласково подняла голову. Девочка погладила её по голове, пройдясь по ушкам, из рта послшницы вырвался лёгкий смешок:       — Она милая.       Катерина сложила руки перед собой и кивнула, сохраняя серьезное и задумчивое выражение лица. Люба глянула на неё, улыбаясь во весь рот:       — А у Марфуши подружка есть? Или только Ангелина к ней ходит?       Девушка мотнула головой, затем сказала:       — Хватит болтать.       Люба выдохнула и принялась за работу, аккуратно обходя крепкие ноги Марфуши. Как она лягается, послушница уже знает… Катерина внимательно наблюдала за этим, сдерживая себя от того, чтобы не завести беседу. Всё это длилось около пяти минут.       — Ты её будто гладишь, — сказала Катерина, нахмурившись. — Нужно по-другому делать.       Люба повернулась к сестре, пару раз моргнув. Девушка подошла к ней и перехватила щётку.       — Смотри внимательно, — по инерции девушка слегла закатала рукава и сделала несколько сильных движений. — С нажимом делай, иначе толка никакого.       Послушница внимательно смотрела за этим, кивая. Затем взяла у Катерины щётку и попробовала также. Она взглянула на сестру, та одобрительно кивнула и отошла на пару шагов назад.       — Катерина, — наконец спросила Люба.       Сестра ничего не ответила, ждала, пока девочка продолжит сама. Люба остановилась и повернулась к девушке. Она вздохнула, прикусив губу и спросила:       — Помните, когда Маша в классе кричала, что я ей про Лису наговорила?       Катерина кивнула.       — Почему… — послушница отвела взгляд. — Почему Евдокия меня похвалила?       Сестра замерла. Она нахмурилась, стараясь вспомнить тот день:       — Похвалила?       — Ну да, — уже с большим энтузиазмом продолжила Люба. — Она мне сказала, чтобы я в том же духе продолжала. Что я молодец. Странно так, — девочка пожала плечами.       Катерина молча опустила глаза. Такая новость заставила её глубоко задуматься.       «Евдокия знает?..»       Но ответ нужен был сейчас, и Катерина это чувствовала под пристальным взором Любы. Сестра подняла на неё глаза и сказала:       — Я не знаю, — она сложила руки перед собой. — Но сейчас Евдокия на тебя явно обижена. Из-за твоего побега ей досталось от Матушки, — девочка опустила голову. — Но… — она подняла голову, смотря Катерине в глаза. — На её бы месте… в тот раз, я бы похвалила тебя за то, что ты молчала.       — Молчала? — пару раз моргнув, спросила Люба.       — Подумай, не будь та ситуация… той. Стала бы ты дальше молчать? Смирилась бы с тем, что Маша тебе не верит?       Люба насупилась и медленно мотнула головой. Катерина прикрыла глаза и сказала:       — Она похвалила тебя за послушание. Будем надеяться.       — Почему надеяться? — спросила девочка, поднимая на Катерину глаза.       Девушка прищурилась, обдумывая, стоит ли говорить Любе о своих догадках. Она уже открыла рот, но пол скрипнул, а в проходе показалась сестра Ангелина:       — Катерина, Вас Матушка зовёт к себе. Сказала, что срочно.       — Хорошо, — серьёзно ответила Катерина, окинув Любу задумчивым взглядом, а затем вышла из сарая.       — А ты, душечка, с Марфушей подружилась? — вдруг спросила Ангелина, улыбаясь.       — Немножко, — ответила Люба, выдыхая.       — Вот и славно, — сестра подошла к ней, погладив корову возле носа. — С животными дружить надо, иначе никто и не заметит, как у них глазки блестят…       Люба посмотрела в сторону, задумавшись:       — Вы про что?       Ангелина покачала головой:       — А ты посмотри, — Люба последовала совету сестры. — Словно заплачет сейчас.       Взгляд застыл на глазах Марфуши. Девочке на секунду показалось, что она попала в некое подобие транса, ведь чувства её посетили до ужаса странные. Тело пробило холодом, а затем обдало жаром.       — Думаю я, знаешь что, Любочка?       Девочка зажмурила глаза, стараясь унять всплывшие ощущения, затем повернулась к Ангелине:       — Что думаете?       — Что животные слишком уж сильно похожи на людей, — сестра всё не переставала гладить корову по голове. — Скорее даже, в них всех по человечку сидит, а вырваться человечек этот всё не может.       Послушница посмотрела в сторону, задумавшись. Затем провела по спине Марфуши щёткой и спросила:       — А почему?       Ангелина улыбнулась, но не смотря на это, взгляд её выглядел печально. Люба глубоко вздохнула, стало не по себе. Наконец, женщина взглянула на неё и сказала:       — Все мы ведь грешны, — она повернулась к Марфуше. — А животные греха лишены, они не могут его осознать, — Ангелина посмотрела на Любу. — Иногда так тяжело признаться в собственном бессилии или попросту в том, насколько темна твоя душа.

В деревне

      Саша держала дверь открытой, ожидая, пока лиса наконец выйдет. На душе было тошно, поэтому Агриппина поднялась на все четыре лапы и спустя пару секунд почувствовала холод улицы. Девушка закрыла за лисой дверь, еле сдержав себя от того, чтобы не хлопнуть ею.       Гриня села прямо так, у двери. Какая мелочь, но девочку, как никогда, тянуло на воспоминания. Лиса вздохнула, стараясь думать разумно. Сейчас кидаться в лес бессмысленно, нужно убедиться, что Отец Павел и правда прибудет в монастырь. И… Саша тоже. Пусть она и казалась послушнице скорее «врагом», чем «другом», но она понимала, что рассчитывать на её содействие в этом деле стоит.       «Она ведь приехала за Ритой»       От имени морду лисы скривило, она встала, встряхнула головой, стараясь прогнать гнетущую душу сущность. Спустя секунду она побежала вокруг монастыря, надеясь встретить Сашу или Отца Павла где-нибудь на улице. Стоило быть аккуратным, ведь жители деревни не так хорошо относятся к рыжим гостям. Особенно, когда дело касается их домашних птичек.       Мысль об этом заставило Агриппину улыбнуться. Тот дядька не попал в неё все три раза, это было волшебно. Девочка была довольна собой. Впервые за многие годы. Но в миг сердце Лисы потяжелело, ведь причину такого настроения она понять не могла. А если пыталась, в голову лезла мама, папа, бывший дом.       «Что же со мной случилось тогда?..»       Девочка подошла к двери монастыря и подняла голову. Она устроилась справа от входа и завернулась калачиком, прикрывая глаза. Сил не было, хотелось спать. Гриня зевнула, стараясь вспомнить то, что вчера случилось.       Но девочка помнила только удивление, взгляд глаза в глаза… темноту и громкий голос, из раза в раз зовущий её Марго, с каждой секундой он становился всё ближе. Саша сразу же кинулась к лисе, что упала на пол, трясясь. Из рта лисы потекла пена, все отступили, подозревая бешенство, но девушка продолжала растерянно оглядываться, прося сестёр помочь. Приступ прошёл. И Агриппина проснулась совсем другим человеком.       Саша стояла в комнате, поднимая вещи, что успела раскидать Агриппина. Отец Павел стоял в проходе, внимательно наблюдая за девушкой, затем кашлянул, привлекая к себе внимание и сказал:       — Сестра Ника мне всё рассказала.       Саша выпрямилась во весь рост:       — Лису я выпроводила. Всё-таки плохая была идея держать её в храме, да? — она усмехнулась, отведя взгляд.       Павел приподнял брови и сказал:       — Лиса твоя сейчас у входа спит.       Саша ахнула, приложив руку к сердцу. Её взгляд упёрся в пол, она процедила:       — Пусть она не бешенная, но негодяйка та ещё.       Павел махнул рукой, проходя в комнату:       — Не стоит, — его голос звучал спокойно и даже казалось, настроен он доброжелательно.       Саша вскинула брови, глядя на него, тот продолжил:       — Такое бывает, прикормишь, а они так и остаются тут, — он посмотрел в окно. — Завтра возьмём её с собой, где-нибудь в лесу оставим, если она за ночь не убежит.       Девушка выставила руки в боки, думая:       — Да… так будет хорошо.       — Интересно, чем это она болеет. Но похоже, ей намного лучше, — сказал мужчина, махнув рукой на беспорядок.       Девушка встрепенулась. Отец Павел, да сам продолжает беседу…       «Похоже сестра Ника не врала…»       На лице Саши появилась улыбка:       — Похоже на то, — девушка посмотрела вверх, выдыхая. — Раз я за лисой уследить не смогла, смогу ли за Ритой?       Павел приподнял брови и сказал:       — Пойдём на кухню, — Саша тут же кивнула, проследовав за священником.       Прибыв, они уселись друг напротив друга. Саша сглотнула, ожидая, что разговор сейчас будет не самым приятным. Но Отец Павел поднял голову и сказал:       — Возможно, в органах опеки тебе не сказали, — мужчина прищурился, посмотрев в сторону. — Но Рита просила разрешения у Матушки Ольги, которая умерла год назад, на смену имени. Чтобы её назвали таким именем, которое ей дадут при постриге в монашество.       Саша внимательно слушала, кивая. Об этом она слышала впервые.       — Сейчас её зовут Агриппина, — Павел глубоко вздохнул. — И от чего ребёнок так сильно отвергает данное ей родителями имя? — он посмотрел девушке в глаза.       Встретившись взглядами с Павлом, девушка голову. Она кратко выдохнула и тихо сказала:       — Возможно, она не хочет иметь ничего общего с тем, что было в её детстве.       — А что там было?       Саша поджала губы, и посмотрела поверх голову Отца Павла:       — Не знаю, — она пожала плечами и посмотрела мужчине в глаза. — Помните, Вы сказали, что я Ритой три года не интересовалась?       Мужчина кивнул.       — На самом деле, больше. Намного.       Павел нахмурился, опустив взгляд. Саша, увидев реакцию мужчины почувствовала, как в груди забилось сердце:       — Возможно, мне не стоит к ней ехать, — она грустно улыбнулась. — Возможно, оставь я всё так, Рите будет лучше. Или Агриппине… даже не знаю, как её теперь называть, вот смех же.       Девушка усмехнулась собственным словам, не поднимая головы. Отец Павел посмотрел на неё и сказал:       — Александра, — Саша подняла на него глаза. — Прошло всего пару дней, и я не могу даже для себя решить, нужно тебе туда ехать или нет, — он отвёл взгляд в сторону. — А решить за тебя и подавно, поэтому, — он сделала паузу, вздыхая. — Позволь мне рассказать о той, кто заведует местом, в котором сейчас живёт Агриппина. А тут ты сама решишь, хочешь ли ты оставить ребёнка под присмотром такого человека.

В монастыре

      Каковы последствия безалаберности? Катерина прекрасно знала. Наказание. За ним следовало наказание.       Так было всегда: что-то недоглядишь, не сумеешь скрыть какую-нибудь свою шалость — тебя обнаружат, тебя разоблачат и за этим последует наказание.       Сестре было уже двадцать пять лет; в двенадцать она пережила смерть родителей, а далее на протяжении восьми лет терпела свою новую мать Афанасию, и в возрасте двадцати лет наконец сбежала из Ада, в котором она оказалась, идя по пути послушания. Но девушка осознавала, что её вера не имеет ничего общего с тем, что она попала в столь отвратительную семью, в которой вся жестокость оправдывалась религией и воспитанием «лучшего» человека. Или как любила называть этол Афанасия: «зверя превращаем в человека достойного».       Пять лет девушка прожила в далёком, почти всеми забытом монастыре, где воспитывались сиротки и другие девочки, семьям которых не повезло попасть в тяжёлую жизненную ситуацию. Ад забылся, испарился внутри исповедей Катерины, о внешнем мире ей напоминала лишь та книга, которую она прятала в своей комнате. Даже её она доставала с испугом, вспоминая не то, как будоражилось внутри живота от столь откровенного чтива, а то, что книгу ей вернуть так и не удалось.       Хозяйка книги затерялась далеко в потоках воспоминаний, и надежды встретить её уже не осталось.       Но внутри Катерининой души оставался страх, что Ад может вернутся. Что её найдут, обнаружат её шалость. Так и случилось. Случайное стечение обстоятельств жестоко, но иногда оно попадает в самое яблочко. Кто же знал, что в этом Богом забытом месте объявится приёмная мать Катерины. И кто знал, что путь послушания, который избрала девушка, настолько извратиться в руках Афанасии, что это приведёт к смерти ребёнка.       Катерина усвоила урок и в этот раз постучалась, затем уже открыла дверь. Та противно проскрипела.       — Садись, — спокойно сказала Настоятельница, указав на стул перед собой.       Катерина села, взглянув на стол. Если бы Матушки не было бы рядом, точно бы усмехнулась, подумав, что судьба её точно не без иронии.       — Вы хотели меня видеть, Матушка, — сказала девушка, поднимая глаза на Афанасию.       — Хотела, — сказала Настоятельница, от чего морщины вокруг её глаз противно изогнулись.       Катерина чувствовала, как в животе образуется противный комок нервов. Но она взяла себя руки, продолжая изображать идиотку.       — Твоё? — спросила Афанасия, пренебрежительно сунув книгу Катерине в лицо.       Сестра посмотрела на обложку и сказала:       — Кто Вам её принёс?       — Какая тебе разница, Катерина? Отвечай на прошлый вопрос.       — Евдокия же? — девушка не унималась. — За то, что я не смогла её уберечь от Вашего недовольства?       Матушка глубоко вздохнула и громко стукнула по столу. Её глаза налились кровью, она встала, смотря Катерине в глаза:       — Вот оно, твоё поведение дурное! — женщина сорвалась на крик. — Отвечай на вопрос. Твоя книга?       Девушка пару секунд молчала, стараясь унять рвавшуюся наружу дрожь. Сестра не разрывала глазной контакт, но с каждой секундой это становилось делать всё сложнее. Её тело будто обхватили с двух сторон и крепко сжали голову, стараясь её опустить. Но Катерина держалась, её рот нервно дёрнулся, затем она ответила:       — Не моя.       Афанасия прищурилась, а морщинистые губы напряглись. Она села обратно, беря в руки книгу. Открыв обложку, старуха вытащила небольшой клочок бумаги и показала Катерине:       — «Не забудь мне её вернуть!», — она повернула бумажку другой стороной и прочитала имя. — «Саша». Старая записка… очень старая.       Катерина слушала, чувствуя, как сбивается дыхание.       — Была ли у нас такая послушница? Саша какая-нибудь? — Афанасия положила книгу на стол и посмотрела исподлобья на сестру. — Ты тут дольше моего. Помнишь такую?       — Их было несколько. Они выпустились уже. Ещё до Вас.       — Ясно, — Афанасия улыбнулась. — Кто тогда тебе её подложил?       — Никто, — сказала Катерина, заставляя себя не отворачиваться.       — Объяснись.       Катерина кивнула, наконец опустив глаза. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы голова перестала кружиться, затем она снова подняла голову, одной рукой схватившись за воротник платья:       — Я нашла эту книгу уже давно, у одной из послушниц, — девушка сделала паузу, собираясь с мыслями. История должна получиться правдоподобной. — Я решила, что за такое, Вы очень сильно накажете. Это ведь… — она взглянула на книгу. — Нечестиво всё.       Афанасия упёрлась подбородком в кулак и слушала, не отводя от девушки своих пристальных глаз.       — Я сказала об этом самой послушнице, сделала выговор и отняла книгу. Но уничтожить её забыла, ведь тогда было время позднее… — Катерина почувствовала, что если продолжит, начнёт заикаться, поэтому на секунду посмотрела вниз, жмуря глаза.       — И ты решила… — сказала Матушка, но Катерина подняла голову и продолжила говорить.       — И я решила, что спрячу её. И так о ней и забыла.       Афанасия хмыкнула, посмотрев на стол. Катерина сложила руки перед собой, выдохнув. Кажется, Матушка была довольна этим ответом.       — Тогда скажи мне имя этой послушницы.       — Но… — Катерина сглотнула. — Я-я ей обещала, что не накажут.       Афанасия улыбнулась, подняв глаза на сестру:       — Евдокии ты, похоже, сказала тоже самое.       Глаза Катерины раскрылись немного шире, но с еле слышимым вдохом они приняли своё привычное состояние:       — Д-да, — девушка вздохнула, стыдливо опустив взгляд.       — Снова заикаешься, — Афанасия посмотрела выше головы девушки. — Жаль уши твои не вижу, наверняка красные, — старуха усмехнулась, поудобнее расположившись на кресле. — Ты мне скажешь, чья это книга. Скажешь, и я накажу виновную.       Катерина, не поднимая головы, мотнула ею.       — Если не скажешь, я выберу наугад. И знаешь, какое её будет ждать наказание? — Афанасия говорила спокойно, словно выжидающий жертву хищник.       Катерина подняла на Афанасию глаза, моля её прекратить.       — Как насчёт ночёвки на улице? — глаза Матушки засмеялись. — Когда я была послушницей, только так и наказывали. Один день проведёшь на холоде и вся скверна выветриться.       Катерина почувствовала то, что не чувствовала уже очень давно. Она сжала глаза, в надежде, что из них не польются слёзы. Девушка чувствовала, как всё её тело пылало, как на куски рвалось сердце.       — Это моя, — тихо сказала она.       Афанасия удовлетворённо кивнула:       — Я знаю.       Катерина шумно выдохнула, чувствуя, как всё её тело колотит озноб.       — Я думаю, этот урок ты также усвоишь. Нельзя мне врать, я всё вижу, — Афанасия прищурилась, разглядывая фигуру сестры. — Что ж, — она взяла книгу, и кинула её в мусорку под столом, и как ни в чём не бывало, продолжила. — Это было лишь вступление к тому, что я хочу тебе сказать на самом деле.       Катерина подняла на Афанасию стеклянные глаза, глядя чуть ниже её лица.       — Рада, что ты слушаешь, — Матушка улыбнулась. — Я заметила, что в последнее время ты прямо растаяла, — Афанасия фыркнула. — Ты можешь притворяться мамочкой для всех этих девочек сколько угодно, но пойми две вещи; первое, ты сделала выбор слушать меня, который повлёк за собой смерть одну из твоих «дочерей», а второе… — Матушка сделала паузу, заставив Катерину посмотреть ей в глаза. — Если ты хочешь воспитать из них людей, достойных монашеского пострига, то никакой жалости и сострадания быть не должно. Только строгость и направление на этот путь. Всё.       Катерина снова опустила взгляд, кивнув.       — Смирись.       Девушка сглотнула, стараясь проглотить вырывающиеся чувства. Это слово ударом отозвалось по всему телу. Она подняла голову, наконец посмотрев на Афанасию:       — Смириться с тем… что я убийца?       Матушка усмехнулась и сказала:       — Я вижу, как ты пытаешься загладить свою вину, опекая Любу. Винишь себя в том, что не смогла поймать Агриппину. Винишь в том, что ей пришлось такое увидеть. Я ведь права?       Катерина опустила глаза и кивнула:       — Вы правы.       Афанасия подалась вперёд:       — Так откинь это, — Катерина посмотрела в глаза Матушки. — Откинь эти чувства. И просто делай своё дело. Слушай то, что я тебе скажу. Как всегда и было, Катерина.       Девушка не могла шевельнуться, взгляд Матушки загипнотизировал её, ввёл в послушный транс. Наконец, старуха отпрянула, глаза её подобрели:       — Я забуду это, — она показала на мусорку под столом, — Но только при условии, что ты покажешь мне, что сейчас впитала каждое моё слово в кожу. Начни вести себя, как раньше, Катерина. Поступай также, как ты поступила в тот день, когда я наказала Олю. Не мешайся, — Матушка перекрестилась, посмотрев в сторону. — И даст Бог, все мы пройдём по пути истинному…       Тяжёлый день подходит к концу. Люба доедает ужин и под гнётом осуждающих взглядов отправляется на вторую исповедь.       Девочку никто не встретил, и никто не заставил идти и стоять целый час на гречке, но Люба понимала, что, избегая этого наказания, она получит большее.       В угле моленной, словно голодный зверь, притаилась Катерина, на этот раз не держа в руках никакой из многочисленных библиотечных книг. Люба тихо вошла, оголила ноги и встала израненными с утра коленями на гречку.       — Молишься? — спросила Катерина.       Люба пару раз моргнула, подумав, что вопрос был задан не ей. Пустота тишиной сдавливала помещение, от чего послушнице стало страшно молчать. А на исповеди, как известно, говорить можно только с Богом.       — Да… — тихо ответила девочка.       — И на что ты молишься?       По телу девочки пробежался холодок, было страшно.       — Молюсь, чтобы Бог направил меня на путь истинный, и простил мои грехи, — как по методичке, ответила послушница.       — И в чём же твой путь не истинный?       Люба пару секунд молчала, пытаясь понять, что ответить:       — Я неправильно себя вела, — словно робот, сказала Люба, всё ещё смотря на икону.       — Да, ты, пожалуй… и правда неправильно себя вела.       Люба молчала. Катерина утром была странной, но сейчас она ещё страннее. Она и раньше была угрюмой и говорила спокойно, монотонно. Но не настолько. Послушница всё не могла определиться, сестра сверлит её взглядом или наоборот решила, что на этом их разговор окончен?       — Тогда мне тоже нужно исповедаться, — сказала Катерина, поднявшись со своего места.       Сестра сделала несколько шагов и встала на колени рядом с Любой, сложив руки в молитве. Послушница поглядела на неё, но Катерина в её сторону не смотрела. Девушка прикрыла глаза и тихо сказала:       — Не думаю, что моему греху есть прощение, но… — она наклонила голову. — Сейчас, мне и правда нужно понять, какой же путь можно считать истинным.       Люба ничего не ответила, лишь потупила взглядом и решила сконцентрироваться на себе.       «Может… у Катерины просто день не задался?»       Девочка вздохнула, наконец избавившись от странных вопросов, и закрыла глаза, глубже погружаясь в мысли. Тем временем, в голове Катерины оголялась та истина, о которой ей никогда бы не стоило забывать.       В прошлую пятницу выпал первый снег. Снова холода, зато знойная жара наконец отступит и жительницы монастыря перестанут мучаться от вечной жажды и чёрных одеяний.       Наступила ночь. Марфуша лежала в стойле, согревая массивным телом маленькую болезненную девочку. Оля закуталась в сено, благо сегодня тут прибралась Агриппина и пахло не так сильно, как могло бы. Но, по сути, Оле было бы всё равно, от столь сильного насморка она не чувствовала никаких запахов.       Хотелось домой. Хотелось чая. Пусть и глотать было тяжело, но она бы выпила чего-нибудь горяченького! Гриня всегда ей приносила подогретое какао и горло всегда проходило, пусть и на час. Люба, конечно, вечно дразнилась, на пару с Машей, что было обидно.       Девочка же не была виновата в том, что после смерти мамы она начала так сильно болеть. Словно мама хотела поскорее забрать дочь к себе. И казалось, сейчас Оля находилась как никогда близко к ней.       Марфуша посапывала и дёргала ушами, когда чувствовала, как Оля трясётся. Девочка пылала, если бы она могла разогреться ещё сильнее, то наверняка подожгла бы сено.       Холодный снег попадал ей на лицо через проём между крышей и стенкой, немного остужая тело. Жаль, что это не способствовало снижению её температуры.       В полубреде Оля дотянула до утра. Её схватили на руки и куда-то понесли. Кажется, она оказалась в кровати, сухая… одежду точно сменили, кажется на лбу лежит что-то холодное. Какие-то голоса, тревожные, тяжёлые. Наверное, что-то случилось.       — Агриппина, отправляйся на уроки, я сама тут разберусь, — сказал голос Катерины и дверь закрылась.       Снова те кошмары… какие-то монстры таскают девочку за волосы, колени кровоточат… Кажется, её закрыли под замок. Кислорода всё меньше. Маша говорила, что сбоку есть щель с воздухом! Где же она?       Оля рыскала по стенам сундука, но не могла найти. Пожалуйста, дайте вдохнуть. Было так жарко, словно девочку засунули в печь. И вдруг холодно, будто она снова оказалась на улице.       Дверь открылась. Но кислород так и не поступил. Недомогание мучительно пронзило всё тело. Хотелось закричать, только вот никак. Касание холодной руки до горячего лба, который не смогла охладить даже ледяная тряпочка, воспоминание вкуса какао и боль стихла. Острые иглы, воткнутые во все мышцы наконец вынуты. Холод и жара перестали кружить хороводы, а снегу наконец не придётся остужать тёплую плоть.       В этот момент Оля умерла.

В деревне

      Узнав Афанасию поближе, Саша встала, глубоко вздохнув. Сложно было сказать, как прошлое этой женщины повлияет на её методы воспитания, но… тревога в душе девушки поселилась. Она попросила дать ей время и вышла на улицу, достав сигареты. Она глянула в сторону, заметив скрутившеюся в клубок лисицу, мирно сопящую себе в хвост. Девушка прошла вперёд, надеясь её не разбудить. Отойдя от церкви на несколько метров, Саша зажгла зажатую между зубов сигарету.       Сделав затяжку, она посмотрела в небо. Уже вечерело, облака скопились в небольшие тучки, казалось, может пойти дождь или даже снег, ведь было достаточно холодно. Саша хотела вернуться и взять куртку, но решила, что пусть холод приведёт её мысли в порядок.       Саша наконец потушила сигарету, услышав далёкий гул мотора. Сестра Ника вышла из монастыря, улыбаясь во весь рот. Девушка смотрела на неё, стараясь, понять, что происходит. Та прошла по ступенькам и подошла к Саше:       — Кажется, Евгения наконец приехала. Пойдёшь со мной?       Девушка хотела отказаться, но Нике отказывать было сложно. Поэтому Саша через силу улыбнулась и кивнула. Ника махнула ей рукой, призывая идти за собой.       Пройдя по центральной дороге, девушка ещё раз пожалела, что не взяла куртку. От холода не то, что мысли в порядок не встали, думать стало сложнее. Но Саша держалась, чтобы не напрягать сестру. Они встали возле дороги, по которой проехала внушительных размеров машина. С грохотом открылась дверь и от туда вышла сестра Евгения.       Это оказалась довольно пожилая женщина, выглядела она примерно на пятьдесят, водитель подал ей руку и помог спуститься. Сестра Ника тут же поклонилась ей, легко согнувшись в коленях. Саша хотела сделать также, но лишь переступила с ноги на ногу, томимая холодом, и наклонила голову.       Евгения поклонилась им обоим и сказала:       — Новые лица тут вижу.       Саша вымученно улыбнулась, а Ника пояснила:       — Это тётя Агриппины, она её приехала забирать.       Евгения подняла брови, озадаченно кивнула, затем медленно улыбнулась и сказала:       — Приятно с Вами познакомиться, Саша.       Следующий час девушка провела в компании сестры Евгении, помогая ей разобраться с лекарствами, вещами и продуктами, которые завтра будут отвезены в приют. Заклеивая очередную коробку, девушка взглянула на Евгению, которая пересчитывала количество анальгина и сказала:       — Вчера шторм был, Вы как, не попали под него?       Сестра, не отвлекаясь от пересчёта вытянула руку, показывая что ей нужна ещё минута. Саша терпеливо ждала. Наконец женщина подняла на неё глаза и с улыбкой ответила:       — Да, мне повезло, я не успела выехать с города, а уже ветродуй начался. Подумала, ну его...       Девушка улыбнулась в ответ, чувствуя, как сильно стучится сердце. Всё сразу навалилось, так ещё и страх перед тем, что её ожидает в приюте не давал ей никакого покоя. Она вздохнула и сказала:       — А у нас, представляете, лисица прибежала, всё отлипнуть от нас не может.       Евгения заинтересованно приподняла брови, и Саша продолжила:       — Сейчас у входа в церковь спит. Вы бы видели какой она днём беспорядок устроила.       Женщина потёрла лицо, явно представляя эту картину, затем посмотрела на девушку и серьёзно сказала:       — Отец Павел сказал мне, что ты вся в сомнениях.       Саша дёрнулась от столь резкой перемены темы, и вместо ответа подошла к следующей коробке, ставя её на другую:       — Это не важно, я всё равно поеду. Была — не была, как говориться.       Евгения схватилась за воротник платья и сказала:       — Могу я попросить тебя об одном?       Саша выпрямилась, взглянув сестре в глаза и кивнула:       — Вам, что угодно. Сёстры рассказали мне, что Вы раньше были сестрой в приюте, — девушка улыбнулась. — Вы были рядом с Агриппиной, когда рядом должна была быть я. Так что да, для Вас, что угодно.       Женщина сжала брови и сказала:       — Не стоит, — Евгения улыбнулась. — Думаю, когда Вы попадёте в монастырь, поймёте, кто на самом деле приглядывал за каждой из девочек. И просьба будет касаться её как раз.       Саша кивнула, внимательно слушая.       — Прошу Вас, узнайте, как там поживает Катерина.

В монастыре

      Могила была прикрыта листьями и мешками с сеном. Земля уже была не такой рыхлой, она была сухой и прижалась к трупу девочки настолько, насколько успела за это время.       Люба должна была отправится спать, но тело само её привело в это место. Девочка смотрела вниз, находясь будто бы в вакууме. Ночь полностью наступила, только фонарь внутри коровника немного освещал местность.       Не гнушаясь приличиями, Люба перекрестилась и села коленями прямо на землю. Думать было не о чем, перед ней расползлась суровая реальность.       Это произошло не по Завету Божьему, не потому, что это было страшной случайностью и даже не потому, что так распорядилась судьба. Люба отрицала это, ведь иначе… о какой справедливости в этом мире может идти речь? Эта смерть имела причины, зависящие от человеческой воли, и не будь Афанасия таким монстром, хоть бы похоронила Олю достойно. Но она отнеслась к ней как к зверю. И ко всем остальным она относиться также.       Злость скапливалась в теле послушнице, от чего она сжала кулаки, но услышав чужие шаги. вздрогнула, тут же вскочив с места. Это оказалась Катерина. Плечи девочки опустились, а взгляд упал на могилу.       Катерина молчала, смотря туда же. Люба вздохнула, спросив:       — А почему… — она замялась, но набравшись смелости продолжила. — Почему Вы её закапывали, катерина? Вы её убили вместе с Матушкой?       Сестра молчала, Люба повернулась к ней, жалобно сжав брови. Она смотрела в лицо Катерины, которая хмурилась, глядя на могилу. Наконец, она оторвала глаза, посмотрев на Любу и открыла рот, чтобы объясниться, но тут же замолчала. Люба развернулась к ней всем телом и сказала:       — Прошу, Катерина, скажите мне. Это Вы её убили?       Девушка смотрела послушнице в глаза, она сжала воротник платья и произнесла:       — Наказала её не я, — девушка сделала паузу, прищурившись. — Но я позволила этому наказанию свершиться. Можно ли назвать меня убийцей, решать только тебе.       Люба сглотнула, посмотрев вниз. Она сжала подол платья и сказала:       — Но Вы пытались её спасти? — девочка зажмурилась. — Вы заботились о ней так, как заботились обо мне?       Катерина почувствовала, как начинает кружиться голова, а горло заболело, будто стараясь не выпустить те слова, о которых Люба так просила. Катерина села на колени, посмотрев на послушницу и сказала:       — Да, — наконец сказала она, опустив голову. — Заботилась так, как могла. Я пыталась её лечить, но лекарства кончались быстрее, чем появлялись. Да и я не врач, а обратиться к кому-то за помощью… — Катерина зажмурилась, понимая, что сейчас скажет лишнего.       Люба подняла голову, смотря на неё. Девочка не удержалась и также села перед ней на колени, заставив Катерину удивлённо вскинуть брови. Девочка наклонилась, поцеловав руки сестры, затем выпрямилась и сказала, глядя ей в глаза:       — Я Вам могу помочь, Катерина. Чем смогу.       Сестра пару секунд молчала, затем улыбнулась, посмотрев в сторону и встала, подавая Любе руку. Девочка молча поднялась, отряхивая платье. Катерина пошла ко входу, махнув рукой. Люба пошла за ней.       Было уже темно, все легли спать. Послушнице нужно было как можно тише пройти в комнату, никого не разбудив. Но оказавшись возле своей двери, девочка опешила. За порог были выставлены её вещи.       Девочка растеряно посмотрела на Катерину. Та сказала:       — Я пошла тебя искать, увидев это.       Люба кивнула, беря в руки вещи. Она уже хотела открыть дверь, но сестра схватила её за плечо:       — Нет уж, — Катерина мотнула головой. — Не хочу увидеть тебя утром избитой и спящей в коридоре.       Послушница повернулась к Катерине.       — Пойдем за мной, тут много свободных комнат.       Оказавшись в полностью свободной комнате, Люба лишь кратко выдохнула. Катерина стояла в проходе.       — Больше не гуляй так поздно, — только и сказала она, прикрыв дверь.       Люба осталась наедине. Разложив вещи по ящикам, девочка наконец плюхнулась на кровать, думая только об одном:       «Этот день… был очень тяжёлым»