Будь рядом

Годжо одергивает сам себя. Он не должен делать, то что задумал. Ровно как и думать о том, о чем подумал. Но оно, уже давно запущенный механизм, остановить который уже попросту нельзя — невозможно, не в силах Сатору. Сатору еще несколько секунд смотрит, а потом разворачивается и уходит. Он делал все правильно и дети перед ним, заслуживают счастья и улыбки. Но почему его эгоистичная натура так ревнива?

***

Сатору ревнует, но он не должен. Сатору делает то, что задумал. И не испытывает за это и грамма стыда. Он чувствует довольство и, наконец, удовлетворение. А еще, что-то похожее на щенячий восторг. — Куда отправимся, Сатору-сан? — Юджи с улыбкой наклоняет голову на бок. Послушный песик. Его послушный песик. Годжо широко улыбается, оглядывая парня с расстояния своим пронизывающим взглядом. Думает. Радуется. И совсем не обращает внимания на то, что улыбка Юджи — явная ложь. Сатору безразлично, что Юджи не рад. Юджи лишь его послушный песик. И он должен быть рядом. То есть. буквально. у. его. ног. — Отправляемся в Йокогаму, — говорит он и глаза Итадори мигом темнеют на один тон. Становятся янтарными, приобретают алый оттенок. Янтарная сталь — вот так вот охарактеризовал бы Сатору глаза Юджи. Но он лишь меняет широкую улыбку на все тридцать два зуба, на более закрытую, но не менее сумасшедшую. Ему точно нравится мысль о той картине, которая нарисуется в порту Йокогамы. Юджи не художник, но красный всегда присутствует в его палитре. И этот красный — кровь. Сатору бесшумно поднимается из-за стола, прихватывает со спинки кресла темно-синий пиджак и уже по пути к выхожу, надевает его. — Идем, Юджи-кун, — мужчина бесхитростно улыбается и распахивает перед парнем дверь. — Поспешим. Итадори неспешно проходит мимо. Его лицо сейчас — каменное. Сатору одергивает себя от желания прикоснуться к нему. Сатору запрещает себе делать это. Потому что… Сатору с улыбкой наклоняет корпус и заглядывает в глаза Юджи. — Хей-хей! — мужчина дурачится. — Сделай лицо проще, Юджи-кун. Он касается лица Юджи. Костяшками пальцев, он оглаживает сначала скулу, а потом спускается по линии челюсти. И совсем не каменное. Камень — холодный и грубый. Кожа юноши под его костяшками — мягкая, теплая, шелковистая, без единого шрама или царапины от бритвы. Юджи отворачивается. Сатору вздрагивает он внезапно настигшей мысли. И нет. О нет. Нет. Этого он делать точно не будет. Мысль все еще пребывает на нем холодными мурашками вдоль всего позвоночника. А то, то Юджи отвернулся, заставляет Годжо поджать губы. Мысль пробирает его холодными мурашками, а злость искрит на кончиках пальцев. На костяшках. Хочется к лицу Юджи прикоснуться. Прикоснуться. И ударить. Юджи — это одна сплошная ложь. Когда только научился так искусно врать? А? Юджи черт поймешь. Он умеет быть…каким? Годжо никогда не виде его другого. Другого — это ласкового, нежного. Юджи перед ним — это отрешенность, холодная расчетливость и никаких лишних эмоций. Юджи — это изваяние. Эмоции запечатленные в камне. Непрошибаемая оболочка. Сатору хочется разбить эту оболочку и увидеть, что там, за ней. Есть ли еще что-то живое? Что-то человеческое? Что-то, что еще можно спасти? — Идем. Сатору твердо уверен — ему безразличны все фальшивые улыбки Юджи. Сатору уверен — ему не важно, скрывается ли под мраморным камнем, что-то настоящее. Сатору. Сатору сам тот еще лжец. Юджи перед ним сейчас — все те старания, которые Сатору вложил в него. Он — отточенная, запечатленная статуя, в нем нет лишний линии, нет не правильного изгиба. Итадори перед ним — самая лучшая версия. Но почему? Почему, блядь, ему так хочется видеть перед собой ебаное НЕ-совершенство?