Тихие воды глубоки

Поезд медленно полз по искусственному перешейку, отделявшему Венецию от материка, так называемой терра ферма — «твердой земли». День был ясный, и даже с большого расстояния можно было различить колокольни церквей, линию старинных зданий и ряд сосен на набережной, выходящей в сторону островов Мурано, других островков помельче, и аэропорта. Вода в лагуне, сине-зеленого оттенка, шла мелкой рябью, но волнения практически не было. Сяо Чжань немного нагнулся, чтобы удобнее было выглядывать из окна. Почти все пассажиры вышли в Местре, и в оставшиеся пятнадцать минут езды до вокзала Санта-Лючия в Венеции, никто не обращал внимания на высокого китайского парня, восхищенно ахавшего при виде панорамы города — пусть и не фасадной части — которая плавно приближалась, как будто вставая из вод лагуны. Сяо Чжань специально поехал не скоростным, а региональным поездом. Пусть он и шел из Вероны на полчаса дольше, зато в нем можно было открыть окно и дольше любоваться видами. И вообще, после китайских расстояний, ехать, что час, что полтора, было все едино. Да еще разница в цене билета была приличной — аж целых двадцать евро. Конечно, ему полагалась стипендия и он скопил немаленькую сумму на эту поездку, но все равно надо было быть экономным. Учитывая, что он снял жилье не в мелких поселениях, окружающих Венецию, а в самом городе, где съем стоил намного дороже. Но именно это было его давней мечтой. Не просто приехать, как турист, а пожить в этом волшебном городе столько, сколько будет возможно. Ну то есть пока деньги не кончатся. Эта мечта появилась у него еще в детстве, когда кто-то из родни, зная, что Чжань-Чжань хорошо рисует, подарил ему альбом с репродукциями картин венецианских художников-ведутистов. И маленький Чжань буквально влюбился в эти каналы, сказочные дворцы, вырастающие прямо из морских вод, в нежные тона Гварди и более резкие линии Каналетто. Позже он узнал, что город почти не изменился с тех давних пор, в нем нет автомобилей, все передвигаются по-прежнему по воде, и решил, что когда вырастет, обязательно поедет туда. Поэтому, когда в Чунцинском университете искусств и наук, куда он с легкостью поступил, появилась возможность поехать по обмену в Венецию, он ухватился за нее руками и ногами. Благо, они у него были длинные и цепкие. Собственно, других желаюших было мало, потому что у всех, кроме него, была проблема с языком. Нет, все конечно, знали слова латте и капуччино, а особо продвинутые еще и чао и аморе, но один Сяо Чжань понимал и мог неплохо изъясняться на языке Данте и Леонардо. Потому что он не просто мечтал о Венеции, а готовился к встрече со своей мечтой. Посещал курсы по изучению итальянского и обладая хорошей памятью и способностями к языкам, быстро его выучил. Родители, которые сначала считали все это легкой блажью, постепенно прониклись его отношением и тоже внесли свою лепту. И не только деньгами. Через друзей нашли контакты китайской семьи, недавно переехавшей в Венецию и открывшей там кафе, над которым находился маленький гостевой дом, где за умеренную плату можно было снять комнату с ванной и встроенной кухней. Как раз то, что ему и требовалось. Район Каннареджо был не самый фешенебельный, но и не захудалый, густонаселенный и весьма оживленный из-за близости к вокзалу и основным туристическим тропам. Совсем захудалых или опасных мест в Венеции и не водилось, но были сонные, мрачноватые и отдаленные от неугомонно-праздной круговерти туристов и местных жителей. Участок же набережной около моста Понте делле Гулье, где располагалось будущее жилище Сяо Чжаня, был одним из самых бойких мест во всем районе. Впрочем, Сяо Чжаню, когда он, наконец, сошел с поезда на вокзале Санта-Лючия и волоча за собой тяжеленный чемодан, выполз на людную набережную Большого канала, было не до бойкости. В донельзя утомленном организме уместились только два ощущения. — Какая красота! и Слава богу, что идти недалеко! И еще третье — фоном. Как бы не навернуться на лестнице с этаким сундуком… Благополучно спустившись по пресловутой, довольно крутой привокзальной лестнице, и не поддавшись искушению последовать примеру других измученных путешественников — свалиться прямо на берегу канала, запихнув чемодан под голову — он повернул налево по кишащей народом Листа ди Спанья и уже через десять минут добрел до своего нового дома. Сначала он зашел в кафе, где хозяйка — Чжу Линмэй сразу засуетилась вокруг него, как курица над цыпленком. Правда, цыпленок был выше наседки на целую голову, но что с того. Все равно голенастый, взъерошенный и очень милый. После перелетов Чунцин — Москва, Москва — Верона, еще немного на поезде, плюс смена часовых поясов, в материнской заботе нуждался бы даже орел. А Сяо Чжань орлом никогда не был. Поэтому заботу в виде большой чашки густого какао, круассана и приветливого кудахтанья охотно принял. Чжу Линмэй выделила ему уютную комнату на втором этаже, выходящую окнами в большой парк, окруженный со всех сторон домами. Парк на ночь закрывался, но у всех окрестных жителей были ключи от бокового входа. Сяо Чжаня тоже снабдили ими. Первое, что он сделал в своем новом жилище, это позвонил домой и сообщил, что добрался благополучно. Потом не менее благополучно повалился на кровать, не раздеваясь, и вырубился на несколько часов. Проснулся уже в сумерках, достаточно отдохнувший, чтобы выйти погулять и заодно купить какой-нибудь еды. Вышел на улицу и застыл в восхищении. Было еще довольно светло, но закатный свет уже вовсю разливался по небу нежно-золотистыми и сиреневыми оттенками, делая и без того красивые здания еще красивее. Из парка веяло ароматом поздних роз, разноязыкий гомон звучал, как птичий хор, и вода тихо плескалась под невысоким мостом и у причалов. А над всем этим звучно и невесомо плыл колокольный звон. Звонили и в ближней церкви Санта Лючии и Сан-Джеремии, и в более дальних, а часть звуков долетала с другого берега Большого канала. Все это благолепие оттенялось гудками вапоретто на повороте канала и резкими криками здоровенных чаек. Сяо Чжань простоял, замерев, довольно долго, впитывая в себя образы, звуки и запахи, и ему казалось, что он попал на другую планету. Это и вправду был другой мир. Современный — и в то же время застывший в прошлом, оживленно-яркий — и безмятежно-расслабленный, беспрерывно меняющийся — и неизменный, похожий на сон наяву. Наконец он вынырнул из эйфорического ступора, перешел через мост и отправился по Страда Нуова в сторону центра. Памятуя советы из книжки «Как прожить в Венеции на десять евро в день», он миновал супермаркет «Спар», нахально угнездившийся в роскошном старинном дворце, в котором раньше находился театр, и зарулил в «Кооп» на углу. Супермаркетами этой сети был обтыкан весь город. Некоторые из них были огромными, как «Адриатика» по другую сторону вокзала, но сегодня его сил не хватило бы на подобные места. А этот, маленький и тесный, любимец пенсионеров, был в самый раз. Он купил яблоки, инжир, хлеб, моццареллу и минералку, и потихоньку побрел обратно. Не удержался и зашел в магазин «Линдт», где приобрел пару шоколадок по неслыханно низкой цене. К тому же продавщица, заглядевшись на его красивое утомленное лицо, одарила его еще и бесплатными конфетами. Прощебетав при этом «Только прилетел, bello?», а Сяо Чжань, обрадовавшись и халявным сладостям и тому, что прекрасно ее понял, разулыбался и вежливо ответил, что да, сегодня днем, и что она тоже очень даже bella. Девушка, сраженная его улыбкой и знанием языка, щедрой рукой снабдила Чжаня фирменной сумкой и кучей купонов на скидку, на прощание посоветовав кушать побольше. Нагулявшийся и нагруженный пакетами, он вернулся к себе уже в темноте. Постоял еще немного у канала, любуясь игрой огней на темной воде и слушая музыку, доносящуюся из кафе. Дома перекусил, разобрал часть вещей и рано лег спать. Он специально прилетел на неделю раньше начала занятий, чтобы освоиться и, самое главное, всласть нагуляться по городу своей детской мечты. Однако на следующее утро он первым делом направился в Академию изящных искусств, чтобы удостовериться, что все в порядке, а заодно и узнать расписание. По дороге от Каннареджо до набережной дельи Инкурабили на другом конце города он успел сделать не меньше сотни фотографий и десятки набросков. Его завораживало буквально все — не только известные все миру красоты, но и разные бытовые мелочи, вроде суетящихся голубей, пьющих воду у колонок и вездесущих наглых чаек, рвущих куски пиццы из рук зазевавшихся прохожих. Он даже поймал себя на странной мысли, что с удовольствием прокатился бы на одной из мусорных барж. Он перешел на другой берег Большого канала по деревянному мосту Академии у одноименного музея, добрался до набережной Дзаттере, где в этот час солнце светило жарко, как летом, и посидел немного на берегу широкого канала перед островом Джудекка. Потом свернул во двор бывшего госпиталя, где сейчас находился учебный корпус Академии изящных искусств. За все про все, со всеми остановками, на дорогу у него ушло больше часа. Никакого фитнеса не надо с такими прогулками. Отдохнув и узнав, что все в порядке и даже стипендию ему уже перечислили, он вернулся на «свой» берег Большого канала, и довольный собой и жизнью, направился к сердцу города — площади Сан Марко. Ему пока не хотелось посещать ни Дворец Дожей, ни музеи, а хотелось только бродить, широко распахнув глаза навстречу всей этой красоте — и свету, и краскам, и морю. Лагуна у Сан Марко поразила его своей размерами. Ни фильмы, ни картины не способны были передать это ощущение бескрайнего простора. Казалось, что находишься одновременно и на суше и в море. А еще на корабле, несущем тебя в неведомые дали. Нагулявшись по огромной площади, наслушавшись оркестров у кафе Флориан и Квадри, и заодно ужаснувшись их ценам, Сяо Чжань решил, что неплохо было бы снова вернуться на правый берег к мысу Таможни. Вовремя вспомнил, что туда можно добраться не только пешком, но и бюджетной гондолой, перевозящей пассажиров с одного берега на другой. Легко нашел место переправы неподалеку и стал дожидаться, пока черная, ничем не украшенная гондола вернется с противоположного берега. Вид с этого места тоже был впечатляющий — на громадный собор Санта-Мария-Маджоре, длинное здание таможни и роскошные дворцы. Пока он пялился на эту красоту и фотографировал, гондольеры, которые катали туристов, а в перерывах отдыхали под навесом тут же рядом, пялились на него, обмениваясь замечаниями на его счет. Парочку из них, на диалекте, он не понял, но суть сводилась к следующему. «Как хорошо, что гондольерами могут быть только урожденные венецианцы, а то подобный тип отбил бы у нас всех богатых туристок» Некоторые, однако, усомнились в Чжаниных физических силах, но с общим вердиктом были согласны. Сяо Чжаню хотелось сказать им что-нибудь, чтобы показать, что он их понимает, но он смущался. Еще хорошо было бы показать язык всей честной компании, но это было бы уже слишком. Тут как раз подоспела его чернушка, он осторожно забрался в нее и сел на узкую боковую скамеечку, проигнорив предложенную в качестве поддержки руку. К своему удивлению, он оказался единственным пассажиром. Но это было даже удобно, никто не застил пейзаж, и он в полном восторге вертел головой из стороны в сторону. Переправлялись долго. Движение было оживленное и образовалась небольшая пробка из двух вапоретто, плывущих в разные стороны, водных такси и большого аэропортовского катера «Алилагуна» Сяо Чжаня задержка даже устраивала, но крупные суда нагнали волну и их маленькую гондолу немилосердно качало. Так что, когда они, наконец, доплыли до пристани на другом берегу и Чжань выбрался на дощатый настил, его повело. Он захихикал. Надо же, укачало. Раньше с ним такого не случалось. Видимо, все еще сказываются последствия перелета. Он вцепился в деревянные перила, ограждающие узкий причал, ожидая пока пройдет головокружение. Тут в легкий звон в ушах вторгся низкий голос, говорящий на английском. — Хэй, парень, с тобой все в порядке? Сяо Чжань постарался сфокусировать взгляд. Обладатель интересного голоса смотрел на него снизу вверх с борта небольшого катера, пришвартованного у того же причала, но с другой стороны. В красивых темных глазах с явно азиатским разрезом сквозило беспокойство. Сяо Чжань слабо шевельнул рукой и улыбнулся. Ответил, тоже на английском. — Ничего страшного. Немного укачало. Незнакомец кивнул и принялся отвязывать причальный канат. Сяо Чжань посмотрел на него повнимательнее. Высокий, красивый, очень светлая кожа, возможно, тоже китаец, хотя может быть и корейцем. Совсем молоденький, даже со щек еще не сошла легкая детская припухлость. Интересно, он здесь живет постоянно? Наверно, вон на носу катера сидит щенок добермана и виляет некупированным хвостиком. В голове просветлело и Сяо Чжань уже твердым шагом направился на набережную. Ступив на мостовую, обернулся и помахал парню. — Спасибо за беспокойство. Щенок у тебя классный. Он не был уверен, что его услышали за шумом мотора, но хотелось думать, что да. Он прошел еще немного вперед, к узкому мысу Таможни, выступающему в воду, как нос огромного корабля, плывущего сквозь века и пространства по волнам Адриатики. Сел прямо на пол, над водой. Она плескалась у самых ног, ласковая и млеюще-зеленая. И так и манила. Он подумал, что она, должно быть, еще очень теплая, все-таки первая неделя сентября и не устоял перед искушением. Снял кроссовки и носки, и подвинувшись на самый край, опустил уставшие от долгой ходьбы ноги в воду. Ощущение было изумительным. Бодрящая свежесть разлилась по всему телу, поднимаясь от пяток к самому сердцу. Он даже зажмурился от удовольствия, но тут же снова открыл глаза, боясь упустить малейшую деталь из той панорамы, что расстилалась перед ним. Водоросли, обильно растущие из камней, легко щекотали его ступни, и ему хотелось кричать, смеяться, и дрыгать ногами, поднимая тучи брызг. От радостных воплей Сяо Чжань воспитанно воздержался, хотя рядом никого не было, а вот ногами в воде задрыгал не хуже кролика. И продолжал этим заниматься, пока не услышал странный икающий смех, который доносился непонятно откуда. Он резко обернулся и увидел, что парень, который недавно спрашивал о его самочувствии, как раз медленно проплывает мимо на своем катере и беззастенчиво ржет, глядя на него. Сяо Чжань смутился, покраснел и вытащил ноги из воды. Парень помахал ему рукой. — Не стесняйся, продолжай. Ты такой смешной. Сяо Чжань фыркнул. — Смотри, не свались в воду от смеха. Счастливого плавания. Щенок на катере тоненько и заливисто затявкал. И этот звук был все еще слышен над водой, даже когда сам катер уже превратился в маленькую точку на горизонте. Сяо Чжань счастливо вздохнул, вытер ноги носовым платком, обулся и поплелся домой, до краев переполненный избытком впечатлений. Учиться в Академии Сяо Чжаню понравилось. Он сразу понял, что в Италии все поголовно ведут гораздо более расслабленный образ жизни, чем в Китае, а уж художники, в том числе и будущие — и подавно. Но преподавали хорошо, каждому студенту уделяли много внимания. Единственное, что Сяо Чжаню не очень нравилось, это многочасовое копирование классической живописи в музеях. Тем более, что оно ему не очень удавалось. Не получалось сделать именно копию, всегда влезало что-то свое. Профессор Лоредан только хмыкал, глядя на его работы. — Не сможешь ты зарабатывать подделками, Джанни. Сяо Чжань, услышав такое впервые, попытался возмутиться. Какие еще подделки! Но все вокруг засмеялись, и он оставил свое возмущение при себе. А потом это стало чем-то вроде присказки. Но с подачи того же профессора несколько акварельных работ Чжаня взяли в частную галерею «Холли Снапп» и две из них тут же были проданы, что несказанно подняло его самооценку. Иногда он подрабатывал моделью для других художников, но за позирование в одежде платили мало, а позировать обнаженным его могла бы заставить ну разве что крайняя нищета. Однако она ему пока не грозила. Наоборот. Он даже смог позволить себе хорошие краски и новые кроссовки «Puma». Уж больно заманчивая скидка была на них в «Speedy Gonzales» Вопреки распространенному мнению, что Венеция один из самых дорогих городов мира, там можно было жить вполне комфортно и на небольшие деньги. Студенты из Академии изящных искусств обычно обедали в университетской столовой, которая находилась недалеко от них. Там кормили вкусно, сытно и дешево. Сяо Чжаню этот обед служил заодно и ужином — так сказать, два на одном подносе. Особо безбашенные ходили кушать задаром в столовую для железнодорожных работников. Там на входе вообще никто ничего не спрашивал. Звали с собой и Сяо Чжаня, но ему было неудобно и он не поддавался на уговоры. Хотя уже и успел привыкнуть к тому, что ему часто делают скидки просто за красивые глаза, суют лишнюю зелень на рынке, а одна немолодая дама из большого «Коопа» около Риальто всегда подсовывает лишний кусок ветчины за счет супермаркета, и только смеется в ответ на его робкие протесты. Впору было бояться потолстеть, но постоянное хождение пешком и многочисленные мосты исключали такую опасность. В общем, он вполне вписался в здешнюю жизнь. На вапоретто он иногда ездил на учебу, когда опаздывал, благо студенческий проездной у него был, а иногда катался просто для удовольствия. Доходил обычно пешком до конечной остановки за вокзалом, и занимал место на самом носу кораблика, на которое никто из местных никогда не претендовал, а туристов к концу октября заметно убавилось. И плыл тоже чуть ли не до конца маршрута, до острова Санта-Элена с его соснами, тишиной и безлюдьем, или выходил у Арсенала и усаживался там на скамейку на набережной, чтобы порисовать. Познакомился со множеством местных собачников и их питомцами — и тех и других в Венеции было полным-полно. И в парке около дома, и на набережных, и в магазинах, и вообще везде. Но парня со щенком добермана не встретил ни разу, хотя часто думал о них и даже нарочно высматривал. Вот интересно, китаец он или кто? Конечно, можно было бы расспросить тетушку Линмэй, китайцев в Венеции обреталось не так уж много, но что-то его смущало. Ну, узнает он, кто этот парень и даже, где он живет, и что? Пойдет знакомиться? Типа, привет, у меня ностальгия, давай дружить… Ты по коммунизму, часом, не соскучился? Ага, разбежался. Дурь какая. Он же абсолютно ничего о нем не знает. Кроме того, что тот очень красивый и добрый — ну раз беспокоился о незнакомом человеке и собак любит. И виделись-то они буквально несколько минут. Но почему-то он успел запасть Сяо Чжаню в душу. Так, не сильно. Но крепко. Так, что он нарисовал уже несколько его портретов и на стеночку повесил. Чтобы всегда перед глазами был.