Мемуары Гатти

      В их мире уже многие столетия, еще до основания Последнего Королевства, среди народов ходила забавная, но популярная байка о том, что Смерть была кошатницей.       Мол, лишь из любви к кошкам, вечно свободным и смело глядящим ей в пустые глазницы, полные людских страхов, она даровала им право ходить по сказочным землям в девять раз больше, чем кому бы то ни было. Не в семь — ведь ведуньи, колдуны и нумерологи всегда привязывали семерку к Сказочнику, творцу, светлому создателю жизни, творцу. А вот девятка была символом высшей гармонии и концу всего сущего, числом недосягаемым для смертных, являющимся концом цикла… концом жизни.       Подкреплялась легенда и тем, что самого создателя жизни, Сказочника, всегда сопровождали мыши.       Ведь что может быть символичнее для окончания чьего-либо пути, чем пожирание мышки Жизни кошкой Смерти?       К тому же, многие отмечали и то, что коты зачастую зрят глубже, чем иной обыватель, ходят по границе с потусторонним, не боятся рисковать, знают, когда человек близится к своему концу, да и вообще к жизни относятся, словно с легким пренебрежением, расставаясь с ней легко и непринужденно.       Может, потому Базилио чувствовал себя так комфортно в объятиях вечно умирающего, но лишенного возможности покинуть бренный мир, Кощея. Его костлявые руки, вечно холодные и иллюзорно хрупкие, но цепкие, впивались в кожу до боли, будто в трупном окоченении. От него даже пахло смертью, старостью, болью. И, как бы не разгоралось пламя желания между ними, казалось, что ничего не может прогреть тонкую шероховатую кожу.       Вечно залитый чужой кровью, словно палач чужих жизней, кот ощущал себя удивительно комфортно, когда его мягкого уха касалось могильное дыхание смерти. Быть может, потому он так легко отдавался ей, ощущая, как по венам с бешенной скорость бежит кровь, под напором страсти и адреналина. Гатти как никто знал — лишь гуляя по краю, можно ощутить себя иронично живым. Когда его крепкого тела касались тонкие пальцы Жуковского, смуглая крепкая кожа покрывалась мурашками, предвкушая легкую боль и удовольствие, от которого он был не в силах отказаться. Целуя сухие тонкие губы, Базилио подсознательно находил для себя покой.       Ведь такова его истинная натура. Даже пытайся он отрицать, факт оставался бы фактом. Гатти не мог побороть свое влечение.       Их отношения были весьма специфичными — они все еще звали друг друга не более чем друзьями, но оба не могли противиться обоюдному желанию. Гатти не мог видеть, но чувствовал и представлял, как меняется выражение лица Кощея, когда тот, без лишней, чуждой обоим нежности, вжимал Базилио в любую плоскую поверхность, сжимая мясистую, плотную грудь более габаритного товарища до очевидной боли, вероятно оставляя на ней следы синяков.       Маленькая месть за кровящие полосы от ногтей на узкой бледной спине и россыпи синеющих отметин на шее.       Обрывисто выдыхая обжигающий горло воздух, они цеплялись друг за друга не в силах контролировать влечение. Прижимаясь телами в исступлении так тесно, что тяжело было уже понять, где начинается один, и заканчивается второй, они задыхались.       Чтобы потом вновь вдохнуть запах чужой кожи, столь близкой и даже родной.       В последний раз содрогаясь и растворяясь в достигшем своего пика удовольствии телесной близости, Жуковский клал голову на широкое плечо кота, с тихим смешком отмечая, как бьется по длинным тонким ногам пушистый в меру полосатый хвост. Он не боялся придавить мужчину под собой — хоть рост у Кощея и был выше, но из-за тщедушного телосложения, в весе он уступал. В тому же, жар испещренного шрамами тела Гатти был приятен, и напоминал печку в его доме.       Такую же горячую и смертоносную…       Лениво проводя пальцами по контуру кошачьего уха, Жуковский задумчиво щурился и раз за разом вспоминал старую сказку о том, что смерть всегда сопровождают кошки.       Кто знает, если он сам сблизится с Базилио, неумолимо движущемуся к вечному упокоению…       …может, он и сам сможет однажды пасть в ее объятия так же жадно, как и к нему?