пьеса Шекспира

      Тайлер Галпин              Кофейная гуща на дне чашки, твоё скривившееся лицо, чёрная ночь.             Ночь вообще не всегда бывает чёрной, чаще всего, конечно, она тёмная. Я слышал, что в России есть белые ночи. Интересно. — Ты говорил, что людям свойственно быть, — никогда я такого не говорил, тем более никогда не говорил, слово «быть» с такой интонацией. — Нет, не говорил, — улыбка на моём лице проскальзывает, и я знаю, что тебе не привычно видеть её по отношению к себе. — В таком случае, лучше не быть? — Отвожу взгляд, облизываю губы. — Шекспир? Думаю, мы немного не в той пьесе, — ты пристально смотришь на меня. Обычно говорят, что когда смотрят вот так, чувствуешь, как тебя прожигают насквозь. Тут всё было несколько иначе. Ты скорее душишь жертву, бьёшь по сонной артерии, выкалываешь глаза, соскабливаешь кожу, но никак не сжигаешь. Слишком просто для тебя. — Да, возможно, но в той, которую ты намекаешь, умерли оба. — Пристально долгий взгляд, ломающий рёбра, снедающий плоть, оглушающе страшный и в тоже время он мягкий и обволакивающий. — Это намёк? — Волосы лезут мне в лицо, и я убираю их, зная, что ты пристально следишь и за этим движением. — Умереть должен только один. — Мне нравится твоя интонация, ты даже не уточняешь, кто должен умереть, ведь ты знаешь, что схватка была бы неравной. Даже если я в этом облике, тебе, моя милая, меня не одолеть.       Улыбка на твоих губах так обворожительна, холодна и остра, что не влюбиться в неё, было бы самой страшной моей ошибкой. — Я не понимаю людей, но я понимаю их повадки, и ты, Тайлер, хочешь меня поцеловать, — моя милая, ты серьёзно? До этого я никогда не видел, как ты наносишь помаду на губы. Встаёшь, и я с тобой встаю. Любить не сложно, дай мне лишь мгновенье — Губы, волосы, глаза, И знаю я про яд, что на устах — Мне всё равно, так пусть ты будешь в вечности моей. Люблю я чёрною любовью, любовью, что сожгла меня дотла Но мне не грустно, не обидно, главное — что ты теперь моя.