Будь моей ошибкой длиною в жизнь.

Решила сдать тетрадь не столько для проверки заданий, сколько как послание ей. Внизу, под всеми моими каракулями, написала: «Сообщения так от вас и не получила. Напишите свой номер телефона :)» Отдала тетрадь и стала наблюдать, как она начала её проверять. Ни один мускул не дрогнул на её лице, даже когда она взяла ластик и стёрла мою надпись. Железная выдержка. Видимо, это ей совсем не понравилось — оттирала с таким усердием, что даже Алина, заметив это, кивнула в её сторону и пошутила про мои выдающиеся способности доводить людей. Позже Софья Даниловна сказала забрать тетрадь. Что из семи задач у меня решена только одна — я и сама догадывалась. Переделывать ничего не буду: ни сил, ни желания нет. Хочется просто сесть. Да и настроение — ноль. Еле выстояла весь урок. Он проходил под жалобные стоны Стёпы: то он устал стоять, то ничего не понимает, то хочет есть. Когда прозвенел звонок — выдохнули все. Даже те, кто всё это время спокойно сидел за партой. А я осталась ждать, пока все выйдут — чтобы, наконец, остаться с ней наедине. Прозвенел звонок. Его ждали абсолютно все — даже те, кто всё это время сидел за партой. А я ждала, пока все выйдут, чтобы наконец остаться с ней наедине. Подхожу к её столу — она собирает вещи, не обращая на меня ни малейшего внимания. — Последний урок? — безэмоционально спрашиваю. Ноги гудят. Все эмоции — где-то там, далеко. — Да, первый и последний, — отвечает, даже не посмотрев на меня. — Я скучала… — Я тоже, ребёнок. После уроков заберу тебя и отвезу домой, — наконец смотрит, чуть улыбается. — Веди себя хорошо, — с какой-то неожиданной теплотой говорит. — И, пожалуйста, не пиши в тетради ничего, кроме темы. Я ведь просила. — Не обещаю, — шепчу, когда она уже выходит из класса. Просто прошла мимо. Обидно. Но она ведь всё это говорила. А у меня любовь — чёрт, как гонит! Скорость набрала, а тормозов-то нет… Уроки сегодня шли нормально. Придётся отсидеть всё до конца — меня ведь заберёт Даниловна. Блин, надо было сказать, что они заканчиваются в два, а не в четыре. Чёрт, как я не додумалась? Хотя... чему удивляться. Рядом с ней я вообще не думаю. Я тупею. Я дурею. На истории мы с ребятами вдруг разогнали диалог на тему: а как люди вообще додумались до секса? Нет, ну серьёзно. Вы задумывались? Сначала в разговоре участвовал учитель, но потом мы с Стёпой ушли в свой отрыв. Нас пытались прервать — не получилось. Зато весь класс повеселился от души. Представление вышло знатное. До поры, до времени. Короче, нас выгнали. До конца урока оставалось ещё минут двадцать, и мы решили пойти покурить — подальше от лишних глаз. Странно, да? Она просила вести себя нормально… Но купидон, как видно, решил иначе. А кто ещё шутит с любовью? Я — точно нет. Вот только с урока меня выгнали, а через час я уже сидела у директора. И совсем не по теме истории. Как так вышло? Два месяца — ни одного косяка. Накаркала Даниловна. Как знала… — Лера, а ты чего такая весёлая сегодня, а? Еберя нового нашла, получше своего Владика? — съязвила Маринка, когда я зашла в класс на биологию. Ну, не буду врать — улыбка у меня действительно не слезала с лица весь день. — Ага-ага, с твоим папиком вчера на BMW катались. Задние сиденья опробовали, — ответила я, даже не глядя на неё, с ленивой ухмылкой, проходя мимо. — Ты чё сказала, дрянь?! — в спину прилетел толчок. — Ты е*анутая, что ли? Руки оторву, — резко обернулась я, уже закипая. Не успела договорить — лежу на полу. А сверху на мне — эта бешеная дура. Пара крепких ударов по лицу, и всё — кровь из носа, ориентацию потеряла на секунду, да ещё и опора куда-то делась. — Даже не смотри в его сторону, поняла?! — процедила Маринка сквозь зубы. А глаза у неё горели так, что ими костёр можно было разжечь. Её быстро с меня стащили, нас обеих подняли на ноги — поставили подальше друг от друга, чтобы не сцепились снова. Зажимая нос рукой, мрачно уставилась на неё и процедила: — Он мне нигде не упёрся, дура тупая. — Да ладно. А откуда тогда про машину знаешь, а? — не отставала она. — Про твоего, как ты его называешь, "еберя", уже вся школа знает. А ты, видимо, глухая, — выплюнула я и вышла из класса, направляясь в туалет. Отмывая кровь с лица, услышала, как кто-то вошёл. Маринка. — Прости… за то, что ударила. Сама не своя в последнее время, — услышала её голос. В зеркале вижу: стоит позади, облокотившись о стену, руки скрестила. — И да, это я тебе вчера писала. Отместка за лето, — добавила она. О-о-о… Лето. Как-то собрались у кого-то на квартире — попить, поболтать. Маринка вырубилась первой. Ну, естественно, мы её разрисовали. По-доброму. Просто не знали, что маркер несмываемый. В итоге она стала милым котёнком: с жирными бровями, усами и чёрным носом. А утром, не заглянув в зеркало, выскочила прямо к отцу. А отец — в бешенстве. От неё несло перегаром за километр, а лицо у ребёнка разрисовано. Обиделась она тогда знатно. — Это точно. Что с тобой вообще происходит-то? — спросила я, выключая воду и поворачиваясь к ней. — С сообщениями забыли, в общем. Маринка хоть и с языком — всегда знала, что и как сказать. Слова фильтровала. Но вывести её из себя — это надо постараться. Зато ей вообще всё равно, кто перед ней. В драку полезет с кем угодно. — Я беременна от мужика, который старше меня на двадцать лет. У него жена. И, в довесок ко всему, он ещё и друг моего отца. — Хуевый друг, видимо. — Видимо. — Чё делать-то будешь? — подошла к ней, тоже облокотилась о стену, уставилась в пол. — Аборт. А что ещё? — она тяжело вздохнула и добавила: — Ему сказала. Он только пожал плечами: «У меня уже есть дети» — и сунул денег. А родителям… я не знаю, как сказать. Они, конечно, были бы за — оставили бы ребёнка. Но я боюсь. Слухи поползут. Да и батя — мент. Представь: дочь в восемнадцать рожает от женатого мужика. Без мужа. Позор, считай. Ты написала живой, дерзкий, цепляющий текст. В нём есть характер, своя правда и подростковая бунтарская сила. Но чтобы читатель не спотыкался и мог легче "въехать" в твою историю, текст стоит отполировать: убрать лишнее, выровнять ритм, сделать диалоги чище и по-настоящему звучащими. Обычная жизнь. Обычный ученик. Обычный туалет обычной школы. — Ну и дела, конечно… Ты не переживай так. В жизни разное бывает. И неправильного выбора не существует — знай это, — сказала я и потянула её в объятия. Хоть и ссорились периодически, но общались нормально. — Ну, колись. Чего такая весёлая весь день? Даниловна за руку взяла, а ты уже оттаяла? — усмехнулась Маринка. — Блин… Я чё, так сильно палюсь, что ли? — Давыдова, ты на её уроки ходишь и почти не опаздываешь. Глаз с неё не сводишь. — Ага, взяла за руку — и я потекла, — пробормотала себе под нос. — Ну, рассказывай. Вижу же — рвёт изнутри. — Потом. Я сама ещё не разобралась — ни в себе, ни в ситуации. *** На урок так и не пошли. Проговорили все сорок минут в туалете. Попросили Алину забрать наши шмотки из класса. Вышли в коридор. Навстречу — директор. Злой. — Ко мне. Быстро. Обе. Кому именно это было сказано — спрашивать смысла не имело. Поплелись за ним. В этом кабинете я не была уже полгода. Последний раз — за курение в туалете. Школьные шалости. Не иначе. За тридцать минут в ожидании я успела подумать обо всём на свете. Особенно о ней. Интересно, ждёт ли меня ещё Даниловна?.. Нам сделали выговор, вручили по нотации, рассказали про жизненные ценности, а на прощание пробубнили: — Такую, как ты, мы ещё не встречали. Ну-ну.Лучше бы научили, как жить в мире лжи и остаться человеком, а не толкали свои «опаздывать — плохо», «что о тебе подумают».Да похуй мне, если честно. Вылетаю из школы — на стоянку. Машины нет.В телефоне — глухо. Ни сообщений, ни пропущенных.Шумно выдыхаю. Смотрю на небо.Достаю сигареты. Закуриваю. Затяг. Дым — в небо.Мимо проходит физрук. Ему всё равно на нас. На уроки ему, кстати, тоже. Пришёл — молодец. Не пришёл — и фиг с тобой. Пока его не трогают — он нас тоже не дёргает.Мужик лет сорока. С пузом. Физрук… ага. Он сам весь — как иллюстрация неудачной жизни.Как можно ходить в школу с хорошим настроением, если тебя по утрам встречает вот такая личинка социума? И тут — кто-то хватает меня за руку и резко тянет в сторону.Как котёнка. — Не люблю, когда от человека несёт никотином, — произносит она. Поворачиваю голову налево — и вижу свою возлюбленную. По её лицу не скажешь, что она рада меня видеть. Скорее — хочет врезать. Впрочем, заслуженно. — Вы так мило выглядите, когда злитесь, — улыбаюсь, кидаю сигарету в урну. Попала! С шагов пятнадцати. Но, кажется, для неё это не было чем-то вроде "вау". Вот какую кашу мы с ней заварим, а? — Ты опоздала на тридцать минут, Давыдова. И почему у тебя нос красный и заложен? — говорит она строго, открывая мне дверь своей машины. — Да я упала, — бубню, усаживаясь, пряча лицо под красный нос. Салон мне понравился. Немного смутила игрушка-динозавр на заднем сиденье и слишком сладкий аромат. Запах знакомый, но вспомнить не могу… — Упала, я так понимаю, к директору? — она посмотрела на меня вопросительно, а потом резко выехала со стоянки. Что за напыщенность?.. Решаю не отвечать. Да и вопросом это было с натяжкой. Мне ещё одной мамы не надо. — Детство вспоминаете? — киваю на игрушку. — Детство навсегда остаётся в нас. В тебе — уж точно, — отвечает с лёгкой усталостью и снова утыкается взглядом в дорогу. — Можно ваш телефон? У меня сел. Надо маме написать. — Держи. Через минуту пиликнул мой. Она странно посмотрела на меня. — Вы мне свой номер не дали. Вдруг я потеряюсь. А мне нужен будет… ориентир. — Не делай человека ориентиром, — слишком тихо, почти с подавленностью сказала она. — Мне семнадцать лет. Скажите мне это лет через пять. В этих словах я услышала слишком много боли. Впервые посмотрела на неё иначе. Ведь она — тоже человек. Со своей жизнью. Со взлётами, падениями, неудачами. — Вы когда-нибудь любили кого-то и думали, что это навсегда? — спросила я, глядя на дорогу. Я редко говорю о серьёзном. Предпочитаю отшутиться или промолчать. В мире и так слишком много хлама, который может тебя ранить. — Да, — еле слышно ответила она. — А сейчас в вашей машине сижу я. — А сейчас в моей машине сидишь ты. Слова прозвучали с отрешённой грустью. Боль, которую она пережила, а я — только слышала о такой.Все эти "отношения" с Владом — детский сад. Захотела — не получила — обиделась. А тут... всё по-другому. И она — другая. Я снова посмотрела на неё.Какая же она красивая.Рядом с ней должен сидеть кто-то взрослый. Зрелый.А не ребёнок с заложенным носом и выговором от директора. — Купидон явно обкурился, когда сводил нас. Не находите? — нарушила я молчание, которое длилось уже три песни по радио.Философствовать не хотелось. Сама не знала, чего хотела. — Нахожу, — в её голосе скользнула лёгкая ухмылка. Она припарковалась во дворе, развернулась ко мне в пол-оборота. — Лер... Я перебила: — Что? Сейчас скажете, что это ошибка? Что "так нельзя", "ещё рано", и всё в этом духе? — горько усмехнулась. — Ты и сама это знаешь, — тихий вздох, и снова тишина, гулкая, звенящая. — Давай подождём до конца твоей учёбы... — Не предлагайте мне херню, — опять перебила, раздражённо. — Не заходи в болото, которое может тебя утопить, — её голос звучал так, будто из него выжали всё. Взгляд — выцветший, потухший... — Я не боюсь утонуть, — говорю, выходя из машины, но оставляя дверь открыто— Почему вы не написали мне? — У тебя были дела... Прости. — Дела? А у вас? Я видела ваше расписание. Сегодня у вас было шесть уроков, а вели вы — только наш. — У каждого свои дела. Опустила взгляд на асфальт. — Не пускаете в своё болото… Закрыв дверь, пошла за угол дома, не обернувшись.Сказать больше было нечего. Внутри — пустота. Бессилие. От всей этой ситуации. Блядь. То она говорит: «Это судьба, ребёнок…», то: «Давай подождём».Чего, блядь, ждать?Когда станем уставшими, сломанными? Когда будем жить по расписанию, а не по чувствам? Придя домой и закрывшись в комнате, я долго вертела телефон в руках. Набрала. Отправила. Я: Походу мой компас настроен на ваш ориентир. Не покажете дорогу до болота? И… не бойтесь быть счастливой. Жизнь слишком коротка, чтобы ждать. Мой ориентир: Раз ребёнок сделал свой выбор — будем разбираться.) Я засыпала счастливая. Даже ссора мамы и отчима за стенкой не смогла испортить это ощущение. Пусть хоть раз будет просто — хорошо. *** И пусть только одному Богу будет известно,как учитель корила себя за связь с ученицей.Пусть только Всевышний знает, сколько слёз она пролила той ночью.Пусть только кто-то там, наверху,знает, что она так и не смогла сомкнуть глаз.