Sempervivum

1894

Трафаретный плакат сообщал о четырёх «не»: в зале для свиданий запрещалось есть, пить, курить и употреблять алкоголь. Узкая, похожая на вагон, комната была переполнена людьми. У каждой стены стоял надзиратель. Несколько часов с круглыми циферблатами, как в современных гостиницах, отсчитывали время. Вся комната делилась на зоны жёлтыми линиями, проведёнными прямо по бетонному полу. По одну сторону на скамейках сидели заплаканные женщины с детьми, хмурые мужчины, напуганные старики. И был особый вид посетителей в сюртуках и атласных жилетах — поверенные и адвокаты. Они говорили громче всех, по-деловому быстро перелистывая бумаги. Седовласый Ари Фергюсон был из последних. Он внимательно рассматривал тюремную куртку Уилла с пришитым на груди номером и длинную цепь, которая приковывала руки арестантов к столу, давая возможность подписывать документы. Десятки цепей при всяком движении звенели, как ишварские танцевальные караталы, и это наполняло комнату сумбурной какофонией звуков, неподходящих времени и месту. — Так это ваше окончательное решение, господин Франко? — На самом деле, я Уилл, господин адвокат. Фергюсон тонко усмехнулся и поправил своё золотое пенсне: — Восемь лет тюрьмы и трудовых лагерей — самое меньшее, что может вас ожидать в качестве этого господина, Уильяма Эллиота Чёрча. Он поднял к глазам одну из бумаг с аккуратно отпечатанным текстом. В углу листа красовались вензеля адвокатской конторы «Фергюсон и партнёры» с дубовым венком. — Профессор истории и лингвистики Уильям Эллиот Чёрч был злостным уклонистом с двадцати лет, он не являлся на пункты сбора, не проходил медицинские комиссии и распространял самодельные газеты запрещённого пацифистского толка, — зачитал адвокат Фергюсон, глядя через пенсне. — По законам нашей страны, господин Катальдо, это карается весьма сурово. У него не было семьи, не было детей, не было больных родителей, не было научных достижений во благо страны и фюрера, а значит, мне не найти никаких снисхождений для любого военного суда. Боюсь, даже я бессилен что-либо предпринять. Вас упрячут в тюрьму и надолго. В лагере для интернированных будет шанс обмена. — И я никогда не вернусь в Аместрис, — Уилл вытянул руки, и стальные цепи зазвенели. — Возможно, — согласился господин Фергюсон, — пока длится война, сделать это будет трудно. Но после войны вы легко получите визу и разрешение на въезд. Вы теперь баснословно богаты, а деньги открывают любые двери и закрывают любые глаза, даже в Аместрисе. Уилл тихо рассмеялся. За соседним столом девочка рисовала в блокноте цветы, а её родители держали друг друга за руки, арестантские цепи натягивались и звенели. Минутная стрелка часов щёлкнула над головой, секундная пустилась в ещё один круг по циферблату. Для Уилла, пожалуй, единственного в этой комнате, время свиданий длилось нестерпимо долго. — Последняя война Аместриса с Аэруго продолжалась двадцать лет, господин Фергюсон. Какие-то восемь лет выглядят для меня более привлекательно. — Это будут ваши лучшие годы. Вам ведь сейчас тридцать? Эта система пережуёт вас и выплюнет стариком. Не улыбайтесь так самонадеянно, молодой человек, я видел это много раз. Уилл ничего не ответил. Он посмотрел на вошедших конвоиров. — Вы отправили мои письма? — О да, мы отправляем вашу корреспонденцию, и до сих пор с нами никто не связался. Впервые за всё время лицо Уилла помрачнело. Он сжал кулаки, притянув к себе цепи. На него покосился надзиратель. Тон господина Фергюсона несколько смягчился: — Насколько я знаю, господин Ферра непрестанно разыскивает эту особу по своим, скажем так, менее официальным каналам, но пока все поиски не принесли результа. — Вы не договариваете, господин адвокат. — По моим данным, мисс Мэделин Тодд ищут всем известный джентльмен из Даблиса, и неудивительно, что мисс Тодд залегла на дно и пока хранит молчание. Я никогда не имел дел с головорезами из Синдиката, но хорошо понимаю юную леди. Имя Мэдди, прозвучавшее в зале для свиданий городской тюрьмы Фиско, сковырнуло какой-то хрупкий нарост, старая рана вновь засочилась свежей кровью. Он был виноват. Всегда был виноват: если бы Мэдди в Раш-Вэлли не считалась его любовницей, женщиной касулло, она бы не интересовала Лаки Лучано как навязчивая мания. Уилл легко принял бы любой её шаг: любовница Лаки, присвоившая себе весь бизнес касулло, работа на Синдикат — что угодно ради выживания и безопасности. Но вместо этого Мэдди ранила Лаки из револьвера, раскроила его губу и превратила во всеобщее посмещище. Сумасшедшая колючка. Как он мог бросить её с этими людьми один на один? Он поторопился перейти границу по документам профессора Чёрча. Кто мог подумать, что старина Чёрч окажется дезертиром и разыскиваемым уклонистом? Кто мог предвидеть, что на границе начнётся война? Уилл пока не знал как, но он выберется отсюда. Он должен вернуться и забрать её в безопасное место, а потом пусть она делает всё, что угодно. — Так это ваше окончательное решение? Пройти через военный суд? Уилл кивнул. Адвокат собрал со стола документы. — Не забудьте отправить моё новое письмо Мэдди, сэр. — Вы поступаете безрассудно, — заметил господин Фергюсон. — Мне искренне жаль, что я не смог вас не переубедить. Гнить в тюрьме ради поддельной личности давно умершего человека — это весьма странный выбор, господин Катальдо. Мне говорили о вас как об очень разумном молодом человеке. — Вы же хорошо знаете Энрике Ферра, господин адвокат? — спросил Уилл, отодвинувшись от края железного стола. Прозвенел первый предупреждающий звонок. Конвоиры выстроились, надзиратели сверяли часы. Уилл подождал, пока шум стихнет: — Энрике когда-то пожертвовал рукой, чтобы защитить моего отца. И мой отец стал сереном. Первым сереном, с детства запачканным дружбой с тем, кого в ндрангете называют виаду. Мой отец правил почти тридцать лет, потому что его лучший друг, Энрике Ферра, вынес старую рыцарскую экзекуцию и очистил имя лучшего друга в глазах Совета. Приговор исполнил собственноручно мой отец, Жозеф Катальдо, и через две недели Совет выбрал его сереном единогласно. Потому что мой отец оказался таким же жестоким и беспринципным мудаком, как и они сами. Следующий звонок напоминал военную сирену. Глаза Уилли заблестели от горечи, он усмехнулся: — Передайте Совету, господин адвокат, что я на некоторое время останусь здесь, на тюремной койке, пытаясь помочь людям, которые мне дороже обеих рук. — Время! — заорал в громкоговоритель один из надзирателей. — Все в линию! Послышались сдавленные рыдания и торопливый шёпот прощаний. Адвокаты застёгивали портфели с бумагами. Ари Фергюсон с интересом смотрел на Уилла: тот был слишком высок для синих тюремных штанов и куртки, которая едва ли застегивалась на груди. Уилл встал в линию и приготовил руки для общей цепи, натянутой по всему периметру арестантской зоны. — И знаете, что ещё, господин адвокат? — вдруг он обернулся. Колонна пошатнулась. Кто-то выругался. Конвоир ударил Уилла резиновой дубинкой по спине. Фергюсон поспешил к нему, пряча пенсне во внутренний карман сюртука. — Этот Уильям Чёрч оказался неплохим человеком, не так ли? Адвокат ничего не ответил. Его доверитель получил ещё один удар дубинкой в бок, но не прекращал улыбаться. Господин Фергюсон отошёл за предусмотренную линию и наблюдал, как Франко Катальдо, который зачем-то выдавал себя за мёртвого Уильяма Эллиота Чёрча, возвращается в камеру вместе с десятком других заключённых. Это было очень простое и одновременно очень сложное дело за всю его долгую юридическую карьеру.

***

Доктор Уилсон вымыл руки в тазу, вытер полотенцем и привычным движением застегнул манжеты рубашки. Мэдди отвернулась и смотрела, как девочки бегают во дворе, подбрасывая мяч тощему псу. Зимой в Финиксе было сухо и солнечно. Далеко, в Ишварских горах, сиял снег. — Вы молодец, — сказал доктор, — и, должен признаться, я удивлён. Мэдди пожала плечами: — Иногда женщины живучи. Вряд ли это моя заслуга. — Рана была скверная, с большой кровопотерей. Но вот прошло полгода и я крайне удивлён всем новым обстоятельствам. — Она может путешествовать, доктор Уилсон? Три недели в пустыне? — При всех прочих — да, но не затягивайте со сроками. Он помолчал, завинчивая крышки на аптечных склянках и протирая стетоскоп. Доктор Уилсон поднял голову и, сощурившись, присмотрелся к Мэдди. Она всё ещё стояла у окна, солнечный свет рассеивался в золотистых, обрезанных до плеч, волосах, заострившееся лицо загорело, но выглядело очень измождённым. — Как вы сами себя чувствуете, мадам? Мэдди вздрогнула и встрепенулась. Она прикусила губу и быстро улыбнулась: — О, всё в порядке, сэр. Просто февраль, все ждут весну. — Здесь не бывает календарной весны, мадам, — вздохнул доктор. — Я вижу анемию, возможно, вы плохо спите и выбились из сил. Я оставлю кое-что из своих склянок, надеюсь, это вернёт вам румянец и добавит фунтов пятнадцать здорового веса. По вашим рукам можно изучать анатомию предплечья. Мэдди нахмурилась и плотнее запахнула вязаную кофту. — Не сердитесь, это всего лишь капли от малокровия и шарлатанская настойка с полынью для аппетита. Докторам не под силу вылечить вашу тоску. С пулевым ранением меньше неизвестных. — Спасибо, что приехали в такую даль, доктор Уилсон, — Мэдди открыла перед ним дверь. Он надел на рыжую голову свой потрёпанный котелок: — К собственному удовольствию, мадам. Приятно сбежать из дома, где родился младенец и наша няня установила форменную тиранию. Мой старший сын, Джек, в этом году пошёл в школу. Время летит быстро. Мэдди вежливо улыбнулась. Доктор в прощании коснулся тульи котелка: — Как поживает Франко? Мэдди замерла. Сквозняк из открытой двери шелестел юбками её простого ситцевого платья, было ещё довольно холодно. В стойле ржали лошади, во дворе смеялись девочки и дворняга Таффи заливалась лаем, подпрыгивая к забору и ластясь к их рукам. Мэдди хотела сказать, что не знает никакого Франко. Но она опустила взгляд на выкрашенный дощатый пол и тихо произнесла: — Мы не знаем, что с ним, сэр. Границы закрыты. Доктор молча кивнул, засунул саквояж под мышку и зашагал к станции, обходя кучи конского навоза и шары перекати-поле из высохшего рогача. Мэдди закрыла дверь и вернулась в комнату к Мелите.

***

Всё изменилось в тот день, когда все газеты вышли с портретом фюрера на передовицах. Это был ультиматум. Впервые за шестьдесят лет правительство Аместриса потребовало у короля Аэруго признать четыре спорных приграничных города: Сиенну, Эстермадуро, Аква Виллу и Фиско. В ответ королевские войска под предводительством принца-инфанта вошли в Тайду — древнюю крепость в ущелье Джейран. Так началась эта война, растянувшаяся почти на пятнадцать лет. Потом её назовут «Несмелой» — целое десятилетие противники старались вымотать друг друга артиллерийскими обстрелами и в итоге заключили мир. Но сейчас Юг заполонили военные. Границы были закрыты, из шахтёрских городков забирали мужчин: теперь женщины спускались под землю, крошили жирную породу кайлом, их лица чернели от угольной пыли, а их дети продолжали вытаптывать в красной пыли своё нищее босоногое детство. Мисси вбежала на кухню, стуча разношенными башмаками по перепачканным пяткам: — Мэдди! — закричала она, — приехал тот смешной лохматый старик, у которого живёт Севери! — Шегги Монро? — Мэдди погрузила ещё одну тарелку в мыльную пену. — Приведи его сюда, Мисси. И скажи сестре, что я сожгу в печке все журналы, если она ещё раз стащит мои сигареты. — Нет, он зовёт тебя к воротам, он пришёл не один, там ещё Севери, — девочка тряхнула тёмными кудрями и хитро улыбнулась. — Ой, Мэдди, отдай лучше свои журналы мне. Я пока не курю. Мэдди брызнула на неё пеной и вытерла руки о фартук. — Как Агата? — Мама спит, Милли в амбаре играет в карты с Бенни и Моникой, Мелиту я видела на огороде, она пропалывает помидоры. — Шакалье дерьмо, ей нельзя торчать на солнце, — Мэдди сняла с себя фартук и надела его на девочку. — Вот! Домывай, я узнаю, что нужно Шегги. Мэдди надела шляпу и толкнула дверную москитную сетку. Во дворе припекало, земля была твёрдая и каменистая. Таффи вылезла из будки, потянулась и завиляла хвостом-баранкой. Куры ходили вдоль забора, прячась в тень. Шегги Монро стоял у самых ворот. Он надвинул на глаза широкополую шляпу и пыхтел трубкой. Севери рядом перебирал копытами и тихо ржал. — Привет, Шегги! Шегги увидел её и коснулся шляпы. Его седые, пепельные лохмы торчали в разные стороны из-под засаленных полей. На тулье виднелось ожерелье из медвежьих клыков. Поверх не самой свежей рубашки Шегги носил шерстяной жилет, расшитый ишварскими узорами. Кожаные штаны до бедра покрывала пыль. Старик оделся явно для дороги. Мэдди разглядела нескольких его парней за поворотом. Все были верхом. Мэдди почувствовала всё возрастающую тревогу и странное оживление. Кровь прилила к голове и застучала в висках, в горле пересохло. Она слишком долго ждала и слишком боялась увидеть подобное: Шегги Монро со своими ребятами впервые за четыре месяца решились пересечь границу. Он выпустил трубку из губ и прокашлялся: — Тебе надо бы переодеться, куколка. Обдерёшь всю задницу в такой юбке. — В чём дело, Шегги? — Флайн вернулся вчера. Принёс письмо, куколка, — он протянул ей конверт, и сердце Мэдди замерло, а потом зашлось, словно она пронеслась по степи целую миль. — Мы будем ждать здесь. Надо выдвинуться до полудня. Еду не бери. Я надеюсь, касулло научил тебя ездить верхом и читать эти закорючки? Мэдди была слишком взволнована, чтобы огрызаться. Она впервые села в седло в пять лет и сто раз падала, один раз даже сломала руку. Мэдди сжала конверт покрепче и побежала в дом. Она захлопнула дверь в своей спальне и вытащила шифровальную машину из шкафа для одежды. Она разбросала вещи, разыскивая номер ключа, потом засунула перфокарту, поменяла роторы и включила маленький рычажок. Негромкий стрёкот клавиш всегда её успокаивал. Аккуратно перепечатав текст из конверта и перепроверив всё два раза, Мэдди толкнула каретку и дёрнула за лист бумаги. Письмо, если и было от Уилла, содержало в себе только время и координаты. И две короткие фразы с её именем. Мэдди громко выругалась и поднялась на ноги. Она затолкала машинку назад, переоделась в штаны, натянула рубашку, стянула волосы косынкой и нахлобучила шляпу. В коридоре остро пахло каким-то гербицидом. Садовые инструменты, запачканные свежей землёй, были сложены у входной двери, и Мэдди снова выругалась. — Что случилось? — Мелита выглянула из кухни. Она домывала посуду, руки с закатанными рукавами были в пене по локоть. Нос и щёки обгорели на солнце, глаза влажно блестели после недавней простуды. — Куда ты собираешься верхом? — Чёрт, где эти нахальные маленькие ведьмы? — Мэдди, — Мелита мягко улыбнулась и покачала головой. — Мисси побежала к воротам дать яблоко Севери, а Милли… Мэдди закатила глаза: — Ты просто святая, Мел, а я нет. Меня не будет несколько дней, мне надо поехать с Шегги Монро на границу. На лице Мелиты промелькнул испуг, потом — беспокойство, но она только кивнула и, вероятно, хотела вернуться на кухню за едой, но Мэдди поймала её за руку. — Ничего не нужно, Мел, это ненадолго, — она прикусила губу, добавив: — скажи Сю, план остаётся в силе, ничего не меняйте из-за меня. — Но если Сюэн… — Я слишком хорошо знаю Сю, Мел, — Мэдди улыбнулась, — мой мальчик давно вырос, он поймёт меня. И не вздумайте сажать на свою голову этих двух кудрявых чудовищ. Меня может не оказаться рядом, чтобы им наподдать. Мэдди порывисто её обняла и быстро вышла во двор, чтобы Мелита ничего не успела ответить. Солнце подбиралось к зениту, куры расхаживали по двору и ковыряли потрескавшуюся землю, Таффи спала в будке, вытащив наружу нос, высохший от жары. Над собачьей миской кружились мухи. Петух забрался на кучу пожухлых сорняков и заорал, гарцуя на одной ноге. Временами это было слишком похоже, невыносимо похоже на ферму Джима и Юфимии Тодд. Мэдди заметила дымок рядом с амбарным забором. Он полз вверх, сизый и почти незаметный в ярком солнечном свете, но отчётливо отдающий её сигаретами. — Мелани! — рявкнула Мэдди, подперев дощатую дверь ногой. На другой стороне сарая захрюкала свинья Бинкли. — Выходи, я знаю, что ты здесь! Стало тихо, потом раздался шорох и скрип досок — это улепётывал Бенни Мангано. Мэдди прислушалась: Моники, дочери местного почтальона, здесь не было. Она поправила свою шляпу и усмехнулась: этим утром в амбаре ворковали двое голубков. Мэдди зашла внутрь: — Выходи, Мелани, пока ты не спалила всё сено и бедную Бинкли. Девочка нехотя слезла со стропил. От неё пахло сигаретным дымом. В чёрных кудрявых волосах застряли сухие травинки. Двенадцатилетняя Мелани Флорос была похожа на свою старшую сестру, правда, вместо кротости на её лице легко считывался подростковый вызов всему миру. — Ты хочешь сжечь ферму Мангано и пустить нас по миру? Милли насупилась, спрятав в карман игральные карты и, как подозревала Мэдди, её сигареты. — Ладно, — Мэдди махнула рукой. Она не настолько одичала, чтобы читать нотации девчонке. — Снимай мои сапоги, Милли, и иди, наконец, помоги своей сестре на кухне. — Но, — Милли надула губы, — ты же их совсем не носишь. — Ох, золотце, у меня нет времени на драку, снимай эти грёбаные сапоги, и я сделаю вид, что забыла о трёх платьях, которые ты стащила из моего шкафа до нового года. Милли плюхнулась на тюк сена и принялась очень медленно, поочерёдно стаскивать с себя сапоги. Мэдди присела рядом. Она проверила содержимое походной сумки: две фляги, патроны, спички, старый бинокль, шейный платок, солнечные очки, несколько золотых монет и клочок бумаги. Потом провела рукой по груди и немного расслабилась, нащупав кольцо и цепочку. Милли с оскорблённым видом отдала ей сапоги. Мэдди переобулась и спрятала свой револьвер за голенище. Теперь она стреляла не пример лучше. Она легко попадала с пятидесяти шагов дробью в кролика, когда спускалась к ручью, протекавшему по краю Финикса, там, где железнодорожные пути кончались бетонной тупиковой призмой, заросшей остролистом и полынью. В этот ручей кустарные винокурни сливали всякую гадость и местные болтали, что по берегам шатается пьяный медведь. Мэдди просыпалась на рассвете и бродила по ржавым заброшенным путям с дробовиком старого Рея Мангано. Ей встречались кролики, лисы, газели и шакалы, но, конечно, не было и следа от медведя, любящего самогон. В октябре Мел лежала в постели горячечном бреду, Сю то и дело мотался в Сейшел за доктором, и Мэдди стреляла, палила на рассвете, добывая жаркое к обеду и просто так, чтобы не бояться шорохов и тишины, чтобы не сойти с ума, как Агата Флорос, запершаяся в комнате и больше не узнающая собственных дочерей. Миссис Флорос с детьми в Финикс привезли парни Шегги Монро, и, кажется, в той поездке она окончательно помешалась. — Эти сапоги тебе совсем не подходят, — процедила Милли, всё ещё пытаясь продырявить Мэдди насквозь недовольными чёрными глазами. — Золотце, тебе не подходит всё утро торчать здесь с картами, сигаретами и потным Бенни, пока твоя старшая сестра готовит на всю нашу ораву обед. — Ты просто мне завидуешь, старушка Мэдди. Мэдди остановилась рядом с загоном Бинкли. Щетинистые уши большой свиньи шевелились и были видны поверх досок загона — милые поросячьи ушки, розовые и полупрозрачные в солнечных лучах, изрешетивших худые стены амбара. Бинкли радостно взвизгнула, когда Мэдди высыпала в её кормушку мешок с зерном. Кажется, именно за этим сюда утром отправилась несносная девчонка. — Завидую тебе, Милли? — переспросила Мэдди, поворачиваясь к девочке. — В двенадцать лет сиськи у меня были намного больше. Она подмигнула и вышла наружу под палящее солнце. Полдень, вероятно, наступил. Шегги Монро нетерпеливо шагал перед воротами, попыхивая трубкой, его ребята устроили привал под лопастями ветряка, качающего воду из скважины для поилки скота. Лошади Шегги окружили чугунный желоб и довольно пофыркивали. Мэдди узнала Севери по тёмно-рыжему хвосту и седлу Уилла. Она обернулась. На крыльце дома стояла Мелита, прислонив ладонь ко лбу козырьком. Милли и Мисси испуганно прятались сзади. Мэдди помахала им рукой и побежала к старику Шегги, одному из немногих ванджело, оставшихся в Аместрисе верными своему касулло.

***

Носик зелёного кофейника со сколотой эмалью проржавел насквозь. Кривая струя чёрной жижи заляпала стол. Мэдди отпила свой дрянной напиток с мыслью, что Гаррет Винки был самым богатым и жадным мудаком в Де Сото. Она вытянула ноги, поправила форменную куртку и глотнула холодный кофе. Над потолком крутился вентилятор, настырная муха кружилась рядом, безуспешно пытаясь приземлиться. Ряды банок с консервами тонули в вечернем сумраке с улицы, канистры с керосином и машинным маслом тускло блестели оцинкованной сталью, разноцветные мешки с крупами, животными кормами и мукой высились аккуратными пирамидами в человеческий рост. С вершин следовало смахивать пыль и перезаряжать спрятанные мышеловки. Мэдди покосилась на часы: стрелка еле перевалила за одиннадцать вечера. В воскресенье почти никогда не было никакой выручки, а сегодня ещё отмечали государственный праздник, день Единства. Мэдди подошла к автомату с конфетами, она залезла расправленной скрепкой в приёмник для монет, долго ковырялась внутри, пока пружина не щёлкнула и сворованная лакричная конфета не выкатилась в её руку. Мэдди громко выругалась: она хотела шоколадную и принялась заново. — Ты, грёбаная лакрица! — Мэдди ещё раз прокляла тугую пружину и со всей силы пнула постамент. Следующим номером опять была палочка лакрицы. Мэдди не сдавалась. Клубника со сливками, солёная карамель, какая-то жевательная фиолетовая дрянь в бумажной обёртке: у конфеты был химический запах винограда, но Мэдди спрятала её в карман для Сю — он любил жевательные резинки. С седьмой попытки Мэдди заполучила шоколадное драже в золотой фольге. Она вернулась за прилавок с добытыми конфетами и только тогда заметила посетителя. — Мисс Тодд, добрый вечер, — профессор Чёрч возвышался прямо перед ней. Он был в синей клетчатой рубашке и грубых парусиновых штанах для верховой езды, но всё равно ничем не напоминал фермеров и шахтёров Де Сото. Мэдди сомневалась, что даже в Антиохе нашлись бы настолько хлыщеватые и смазливые мужики. А его шляпа выглядела очень дорогой, хоть и потёртой. — Теперь мне ясно, почему вы отсыпаетесь на первых уроках. Мэдди нахмурилась, тогда он взял с прилавка клубничную конфету, положил её в свой рот и широко улыбнулся. — С вас триста сентов, сэр, — Мэдди открыла звякнувшую кассу и протянула руку. — Я думал, это бесплатно, — Чёрч снова улыбнулся ей совершенно потрясающе, и Мэдди пришлось отвернуться, чтобы скрыть унизительно покрасневшие щёки и запылавшие уши. Она забралась на стремянку и принялась вытирать пыль с полки, полной консервированных персиков. Кажется, чёртов профессор не думал уходить, но вёл себя тихо, в любом случае, у Мэдди мелко задрожали вспотевшие руки, и она была готова порвать грязную тряпку на клочки, а ещё лучше — залепить ей в самодовольную физиономию Чёрча. Внутри словно всё распирало. Рядом с гудящей холодильной установкой универмага Винки, она ощущала себя шариком гелия, готовым сорваться прямо в стратосферу. Она смутилась, как школьница, и ничего не могла поделать. А главная проблема была в том, что Мэдди в самом деле — грёбаная школьница, по крайней мере, до сентября. А лето только началось. — Мисс Тодд, вы отвернулись от меня и оставили кассу открытой. — Хотите меня ограбить? — Мэдди вдруг поняла, что он пялится на её ноги в шортах, и моментально слезла вниз. На последней ступеньке она споткнулась и едва не загремела в стеллаж с сельскохозяйственными инструментами. Профессор Чёрч продолжал с интересом наблюдать, как будто Мэдди Тодд была грёбаной овцой на племенной выставке. По спине разбежались мурашки, а грудь защемило. Ей захотелось швырнуть в него связку деревянных совков для зерна, чтобы стереть эту всёпонимающую улыбку, но вдруг испугалась, потому что на самом деле подумала совершенно о другом. Вернувшись за прилавок, Мэдди одёрнула свою форменную куртку с вышитым кукурузным початком и надписью «Команда Винки». Она в упор уставилась на профессора Чёрча, который в эту секунду не спеша разворачивал фантик от солёной карамели. Её солёной карамели. — Если вы пришли сюда что-то купить, покупайте, мы скоро закрываемся. И хватит есть мои конфеты. Он снова улыбнулся, заставив её покраснеть: — Тогда я осмотрюсь на месте, мисс Тодд. Мэдди пожала плечами, делая вид, что пересчитывает размен в кассе. Профессор Чёрч, если он был профессором, хотя две школьные гранд-дамы называли его именно так, медленно прошёлся вдоль товарных стеллажей и вернулся к Мэдди. Он поставил на прилавок несколько автомобильных деталей в вощёной бумаге, шлем для варки и электроды, машинное масло, свечи зажигания, канистру дизеля, несколько бутылок с газировкой и дорогущую плитку шоколада, восхитительно пахнувшую фундуком и ванилью. Мэдди запаковала покупки в бумажные пакеты. — Семнадцать тысяч, — подсчитала она, — если у вас есть купон из «Морнинг ревью», вам положена скидка. Профессор Чёрч покачал головой, рассасывая конфету, и расплатился наличными. Он отвлёкся на улицу. Мэдди заметила фары единственного отцовского трактора с фермы Тоддов: как всегда, к полуночи за ней приехал Сю, он не успел отцепить широкую молотилку для силоса. — А вот и Сю сяньшэн, — сказал профессор Чёрч с очередной улыбкой, от которой у Мэдди ужасно зудело в шортах. — Ваш верный сяовэй, мисс Тодд. Завтра утром я спрошу у вас все неправильные глаголы, не проспите. Он что-то вложил в её руку и исчез в темноте. Кажется, он приехал сюда на бьюике мисс Тэтчер, потому что у дороги затарахтел мотор и во включённых фарах носились ночные мотыльки. Мэдди несколько минут смотрела на плитку шоколада, которую ей дал профессор Чёрч. А потом она вернулась за кассу. У задней двери уже курил Стинки-Винки, он всегда приходил к закрытию, чтобы забрать выручку для отца. Когда Мэдди протянула запертый ящик с наличными, Стинки спросил: — Этот Чёрч, что ему было здесь нужно? — Газировка и запчасти, — равнодушно сказала Мэдди, опуская на витрины железные жалюзи. — Но у него вроде нет машины. Он точно трахает мисс Тэтчер. Мэдди молча скривила губы: прямо сейчас ей лучше не думать, как Чёрч кого-то трахает. Она повесила куртку в свой шкафчик и засунула шоколад в задний карман шорт. Стинки-Винки хотел выхватить шуршащую плитку в золотой фольге, но Мэдди отвесила ему затрещину. — Откуда деньги на наш лучший шоколад? Ты чего это, вдруг разбогатела, Мэдс? — Не твоё дело, Винки. Давай быстрей. Даррелл Винки обошёл керосиновые лампы единственного большого универсального магазина Де Сото и, наконец, запер главную дверь: — Он не продал отцу лошадь. Мэдди махнула рукой Сю, но, расслышав о чём говорит Стинки-Винки, едва не споткнулась на пороге: — Что? Твой отец хотел купить у Чёрча лошадь? — Да, только он не продал. Но куда-то дел свою лошадь. Отличного смирного коня. Мэдди задумалась, догадка поразила её и обрадовала. — Пока, Стинки-Винки! — она влезла в кабину к Сю, расцеловала ошеломлённого синезийца и завизжала с такой же громкостью, с какой обычно визжит вся свита Натали Ортеги на школьных матчах. Пошёл ты к чёрту, сентябрь! Мэделин Тодд свалит отсюда намного, намного раньше.

***

Мэдди раскрыла глаза, она почти не спала этой ночью. Она не думала, что в горах будет так часто вспоминать свой последний год в Де Сото. Не самый плохой год, как оказалось. Она не скучала по отцу, по ферме среди кукурузных полей, с капканами для лисиц, запахом навоза и ржавеющих молотилок для силоса. Мэдди вылезла из спального мешка. Костёр не зажигали, было холодно и сыро. Возможно, до Финикса дотянутся дожди, и пустыня расцветёт весной: утонет в маках, в ковыле и зелёной овсянице. В Де Сото Мэдди не любила весну. Весна всегда была слишком коротка и мимолётна, как обещание, которому никогда не суждено сбыться. Она подошла к Севери, конь тихо заржал и опустил голову. Над пихтами и ёлками медленно занимался рассвет. Горная гряда, заалевшая в лучах встающего солнца, проходила с запада на восток: около Великой пустыни горы были низкими, выщербленными ветром и зноем, но отвесными и малопроходимыми, поэтому изрезанными сотней троп контрабандистов и пещерами-тайниками. Мэдди трепала Севери за рыжую чёлку: пока все спали, она могла обнять коня за шею и не думать о самом плохом, что лезло в голову с того дня, когда его хозяин так и не вернулся. А потом началась война, хотя здесь, на востоке, было спокойно и обманчиво тихо. — Не спится, куколка? Мэдди нехотя отвернулась от Севери. Она выпила воды из фляги и обмочила остатками лошадиные губы. Севери помотал головой. Она сводит его на реку перед тем, как они расстанутся. — Славный мальчик, да? — продолжал Шегги. — Верный. Он выбил трубку, постучав о камень, затем полез в кожаный кисет за табаком, набил заново и стал раскуривать, надувая морщинистые щёки. Мэдди уселась на ствол сосны. Вчера они поднимались в горы целый день и ночью прибыли на место. Там, за отвесными скалами, в розовой рассветной дымке, проходила граница Аместриса с Аэруго. Им придётся оставить лошадей здесь и двинуться к водопадам пешком, потому что к скалам ущелья не спустится ни одна лошадь. Шегги Монро вчера заполучил свой тайник с товаром от ндрангеты и оставался в лагере с лошадьми, а Мэдди с Флайном и бородатым парнем по имени Сил должны были идти по реке, перейти хребет в самой теснине, в Медвежьем ущелье, координаты которого упоминалось в письме. — Шегги Монро, откуда ты знаешь… — Мэдди чуть не сказала «Уилла» и дёрнула себя за палец. — Откуда ты знаешь Франко? — Касулло? — старик, посмеиваясь, выпустил дым. — Я знал его отца, когда тот сам назывался касулло. Джо был как медведь: никогда не знаешь, что ждать, то ли задерёт тебя спросонок, то ли намнёт бока и рассмешит по пьянке. Лихой он был парень, удачливый. Я знал, что его выберут сереном. Тридцать лет — и голову не оторвали. Сам, везунчик, подох. Шегги плюнул на землю и задумался. Он достал из своей сумки кукурузные галеты и бросил одну Мэдди. Со вчерашнего дня она не могла даже думать о еде. Её пожирала тревога. — Ешь, куколка, а то свалишься вниз. Я-то там побывал, за водопадами, — он низко опустил голову, убрал спутанные седые патлы и показал огромный лиловый рубец от уха до темени. Левое ухо у Шегги Монро практически отсутствовало. Старик рассмеялся и снова надел свою шляпу с ожерельем из медвежьих клыков. Мэдди медленно разжевала галету. Шегги передал банку с тушёными бобами и мясом, и ей пришлось достать свою ложку. Он был прав: не хватало только потерять сознание от голода и свалиться в пропасть. Флайн, должно быть, проснулся: от спальника под ёлкой больше не доносился храп. Сил всё ещё спал, и его длинные тощие ноги торчали возле огромной пихты. — Франко похож на отца, не лицом, конечно, лицом он красавчик вышел. Он такой же лихой и удачливый. Всегда на ноги приземляется. И умный, как ишварский чёрт. Машинку эту он придумал и все мои тайники. Я ждал, что он вернётся тебя забрать, куколка, и у нас погостит. Нехорошо, когда касулло подолгу нет. Парням моим не нравится, время наступает не простое. Но сегодня поглядим, кто Медвежью реку перейдёт. Шегги сплюнул табак и зажмурился от первых лучей солнца. Мэдди проглотила ещё бобов, она старалась тщательно пережёвывать и не пропустить ни одного слова. На самом деле, она боялась даже представить, почему Шегги Монро приютил их, позволив остаться на ферме вечно пьяного Рея Мангано. Но им негде было спрятаться, и Мэдди помнила только этого лохматого старика из редких рассказов Уилла про людей ндрангеты. — Ты правда Лаки порезала, куколка? — вдруг спросил Шегги и хитро прищурился. — Говорят, он визжал, как свинья? Мэдди кивнула — это самое последнее, что она хотела бы вспоминать перед спуском в Медвежье ущелье. Старик продолжал посмеиваться. Флайн вылез из спального мешка и, почесав спину, отправился к реке. — Я всё думал, что за бабочка из Раш-Вэлли заставила касулло вернуться в семью, а это всё ты. Вот так куколка. — С тобой можно долго болтать, Шегги, и застрять здесь до вечера, — Мэдди вскочила на ноги и пошла за Флайном к реке, чтобы наполнить водой свои фляжки. Было около семи утра. В деревьях вовсю пели птицы. Проснулись все, кроме Сила. Шегги проводил Мэдди взглядом и сплюнул. Потом старик встал, покряхтел и хорошенько пнул торчащий сапог Сила. Тот заворочался и скатился с ветвистых корней здоровенной пихты, которая цеплялась за камни склона. Внизу шумела река. Сил потряс головой и огляделся. Они должны выдвинуться в течении часа, чтобы успеть в ущелье до заката. Сил побрёл к реке, а старик Монро снова уселся выбивать свою трубку.

***

Длинные загорелые ноги мисс Тодд в парусиновых шортах — первое, что он увидел в то утро, когда открыл багажник бьюика Кантри Сайд на заправке в трёх милях от Сэнда. Второй подросток, синезиец с выбритым лбом и длинной чёрной косой на затылке, без слов откинул ворох одеял и сложенный тент, потом перелез через запасное колесо и спрыгнул на землю. Мисс Тодд тоже приподнялась и сладко зевнула. Уилл сразу заметил, что она по плечи остригла свои длинные золотые волосы. Девчонка подобрала колени к подбородку и натянула на босые ноги высокие сапоги. — Это что? Сэнд? Неужели Сэнд? — она картинно протёрла глаза. — Мы всю ночь ползли, как черепахи. — Мы? — Уилл нашёл в кармане штанов пачку сигарет. — Кто такие «мы», мисс Тодд? Мэдди обворожительно улыбнулась, это была дежурная, хорошо отрепетированная улыбка для клиентов универсального магазина Гаррета Винки с фанерной кукурузой на вывеске. — Профессор Чёрч, сэр, доброе утро, — она протянула ему руку, мягкую и тёплую ото сна, и Уиллу пришлось помочь ей вылезти из кузова бьюика. — На вас отлично смотрятся расстёгнутые рубашки. Это был какой-то школьный фарс, а он вообще-то собирался выспаться в мотеле на этой стоянке. Синезиец разжигал на соседнем пустыре походный примус, он расстелил перед собой разноцветное шёлковое тряпьё и выуживал из раскрытого чигэ фарфоровую посуду и чугунный чайник, по всей видимости, для настоящей чайной церемонии. Уилл пытался прикурить от спичек, но они ломались от слишком сильного напряжения. Он простонал и вернулся к бардачку бьюика за зажигалкой. Мэдди в шортах и помятой просторной блузе, которая была велика ей на несколько размеров, преследовала его по пятам. — Что вы собираетесь делать? — Я? А куда же делись «мы», мисс Тодд? Она намертво вцепилась в его рубашку, и Уилл выронил зажжённую сигарету. Чёрт. Он подавил очередной стон и развернулся. Трудно было не заметить красоту мисс Мэделин Тодд, ещё труднее было не заподозрить в кукольном личике бездну самых разнообразных неприятностей и проблем. Она воинственно сверкнула большими серыми глазами: — Что вы задумали, сэр? — Сейчас зайду в жандармерию и сдам властям двух надоедливых несовершеннолетних детей. Вы, кажется, забрались далековато от дома. — Я пройдусь с вами. Кажется, этот бьюик-универсал был угнан у одной почтенной школьной директрисы. Старые леди так доверчивы в нашей глуши. — Хорошая попытка шантажа, мисс Тодд. Но я его купил. Мэдди оглушительно фыркнула и наконец опустила руки. Сюэн сидел с прямой спиной и невозмутимо разливал чай по фарфоровым пиалам с голубой глазурью. По окраине Сэнда ветер гонял пыль и перекати-поле из высохшего рогача. На стоянке заправочной станции стоял только старый бьюик. Было тихое августовское утро. — Желаете взглянуть на купчую и проверить подписи участников сделки? Забирайте свои вещи из моего багажника и катитесь домой в Де Сото, мисс Тодд. — Желаете взглянуть на мой паспорт или аттестат зрелости? Мне… Мне скоро будет семнадцать! Я только в гробу вернусь в Де Сото. Это было сказано так страстно, горячо и отчаянно, что Уилл на секунду опешил. Он мог поклясться, что на её глазах блеснули слёзы. Она отвернулась и побежала к своему синезийцу, который важно и чинно пил чай, словно был в садах Запретного дворца императора. Сюэн, не говоря ни слова, протянул ей пиалу. Уилл подошёл ближе и встретился взглядом с умными глазами мальчишки. Пришлось присесть рядом и получить свою пиалу от Сюэна. Он искусно заваривал чай: тонкая горечь после пары глотков превращалась в изысканное благословение. Это душило Уилла ненужными воспоминаниями о Янь-Янь. Сюэн внимательно смотрел на него, пока пиалы дымились, чай наливался вкусом летнего ветра, скошенной травы и сладких сливок. Мальчик был одет в замызганный комбинезон механика, на шее болтался шёлковый синезийский платок, а из огромных брючин виднелись вышитые шёлковые ботинки — ханьфу, много раз подлатанные для растущей ноги подростка. Он был подпоясан кожаным поясом с инструментами и носил на спине мешок-чигэ, сделанный из старого женского шэньи с рукавами-лотосами. — Так ты механик, Сю сяньшэн? Мальчик утвердительно кивнул, на его лице проступила тень хитрющей улыбки. — Сю самый лучший механик на всём юге, — заметила Мэдди с материнской гордостью. — Это хорошо, — Уилл сделал последний глоток терпкой чайной горечи. — Мне нужен механик, Сю сяньшэн, я нанимаю тебя. Сюэн снова кивнул, на этот раз — с довольной улыбкой, словно того и ждал от высокого и суматошного лаовая, в автомобиль которого они забрались без спроса прошлым вечером на школьном дворе. — А я?! — выпалила Мэдди, — меня тоже можно нанять! — В качестве кого, мисс Тодд? — Уилл улыбнулся, скользя гладким взглядом по её ключицам и блузке, съехавшей на одно плечо. Мэдди моментально покраснела. — Я имела в виду… Я готовлю… Я умею расставлять капканы… Я… — она запнулась и низко опустила голову, спрятав лицо в светлых, выгоревших прядях длинной чёлки, а потом обхватила ладонями пылающие щёки. Уилл постучал ногтём по циферблату своих наручных часов: — Хорошее дополнение, мисс Тодд. Всего восемь часов утра, а мне показалось, что вы готовы продавать себя на заправке. Мэдди издала какой-то сдавленный рычащий звук, она вскочила на ноги и быстро зашагала к припаркованному бьюику. Через минуту Уилл услышал, как она включила радиолу на полную громкость. Тяжёлые звуки джаза вспугнули голубей на помойке. Сюэн неспешно допивал чай. — Ты нравишься нюйши, лаовай, — сказал он, помолчав, а потом принялся убирать пиалы и чайники. Уилл усмехнулся: очевидно, ему тоже нравилась нюйши, и скоро это станет большой проблемой.

***

Глаза медленно привыкали к темноте. Ряды узких кроватей с белеющими одеялами, характерный запах сотен мужских тел — это напоминало тюрьму, но на окнах не было решёток. Теперь ему часто снилась Мэдди: в те времена, когда красная пыль оседала на капоте старого бьюика и Сюэн днями копался в промасленных деталях под тентом. Мэдди смеялась над Уиллом, смущалась его и дерзила. Он ясно видел каждую недовольную морщинку на нахмуренном лице; каждую жаркую волну, схлынувшую от шеи до ушей восхитительным розовым; каждый резкий разворот плеч и путаницу в золотых волосах, подхваченных сухим ветром. Уилл нащупал часы под подушкой. Циферблат светился фосфором. Подъём был через час, но он вряд ли сможет даже задремать, после сна, в котором Мэдди дразнила его посреди безлюдных южных степей и красных каньонов. — Эй, принцесса! На соседней кровати потянулась рука, и Уилл перевернулся на спину. — Чего не спишь и ворочаешься? — Что тебе надо, Фишер? — Я тоже не сплю, — Сэмюэль Фишер привстал на локтях и забрался повыше на подушку. — Мне мама снилась. Она у меня мировая. У нас своя пекарня. Лучшая в городе, я тебе без шуток скажу. Мама по тесту фору даст любому мужику, только от дежи оттаскивай. Клиенты всегда у прилавка спрашивают «Это Фанни вымесила»? Если нет, ни хрена не купят. Знаешь какие у неё булки получаются? Внутри как пух с кружевом и сверху такая хрустящая корочка. Мировая корочка! Он замолчал и Уилл с облегчением подумал, что Сэм Фишер заснул, но одеяло на соседней кровати снова зашевелилось. — А что твоя? Небось плакала, когда такого красавчика отпускала? Моя ревела, я у неё один, последний. — Она умерла, — ответил Уилл. До смерти хотелось курить. Он провёл рукой по коротко подстриженным волосам. Непривычный колючий ёжик щекотал ладонь. — Чего? Правда что ли? — Да, я не помню свою мать. Уилл только помнил, что она работала проституткой в Тревери, одной из многих женщин серена, Жозефа Катальдо. — Хреново. А у меня брат тоже помер. Я его не помню, за сутки в лихорадке сгорел. Отец в Централ за лекарством ездил, ничего не взяло. Он был старший брат, а потом уж я родился. — Тоже хреново, — согласился Уилл. Полоска зари высветлила небо на востоке, были слышны птицы и гудение погрузочных машин в соседнем ангаре. — А за что тебя сюда закатали, принцесса? — осторожно спросил Сэм. Он, наверное, боялся встретить на соседней койке в казарме какого-нибудь татуированного дьявола: батальон майора Виккерса целиком состоял из осуждённых трибуналом. — Дезертирство, злостное уклонение, восемь лет и искупление вины кровью. — Я тоже из тренировочного лагеря сбежал, — вздохнул Сэм, — мать стало жалко, так она на присяге убивалась. И как ей без меня в пекарне справиться? Я всего неделю по лесу лазил, комары искусали до мяса. Думал, помру. Потом на дорогу вылез, патруль меня и сцапал. Три года дали, раскаялся и пошёл по минималке. Уилл закрыл глаза и улыбнулся. Кто бы мог подумать, что уважаемый профессор Уильям Эллиот Чёрч, всю жизнь проживавший на Эйч-стрит, в столице, рядом с родным университетом, окажется дезертиром и пацифистом, которого через десять лет поймают при пересечении границы в разгар военного конфликта. Школа в Де Сото, забытая всеми богами Аместриса и его военным правительством, стала бы отличным убежищем для уклониста, если бы не случайное ограбление дилижанса. Кто поверит в такую насмешку судьбы? Кто поверит, что господин Чёрч, во всех своих ипостасях, в конце концов получит военный билет с красной полосой и личный металлический жетон из неокисляемого сплава? Ну что же, вечный беглец Франко Катальдо задолжал пухлому учителю Уильяму Чёрчу с их последней встречи в каньоне Мёртвых. Пришло время расплаты. На улице включился электрический горн, и тонкие стены солдатских казарм содрогнулись. Уилл услышал, как по дощатой скрипучей лестнице поднимается сержант, и встал с кровати. Сэм Фишер восхищённо смотрел на Красного дракона, обвившего хвост вокруг мускулистой шеи рядового Уилла Чёрча. Тот подмигнул Сэму и стал одеваться. Красный дракон ндрангеты переливался всеми цветами рассвета на вставшей дыбом чешуе. Теперь его неплохо скрывала синяя военная форма армии Аместриса — самой большой армии в этой части материка.

***

Мэдди вытащила свой походный бинокль. Она прислонилась к стволу сосны, нагретому от полуденного зноя и остро пахнущему смолой и хвоей. Здесь река казалась спокойна. Она разливалась по ущелью, делала широкую петлю и у трёх огромных валунов сужалась бурлящей стремниной и падала с обрыва. Издали скалы водопада напоминали медведицу с медвежатами. Сосновый лес спускался по обоим склонам, делая реку просматриваемой со всех сторон. Опасное место. Мэдди вернулась в укрытие. Сил сидел на рюкзаке, Флайн закрыл лицо надвинутой на нос шляпой. Они не шевелились и не смотрели на неё. Возможно, прошло больше часа. Они добрались до Медвежьего ущелья и на этом указания из письма закончились. Оставалось ждать, и это сводило с ума. Каким будет знак людей из ндрангеты? Сигнальная вспышка? Выстрел? Они сами найдут их по следу? Мэдди прикрыла глаза и попыталась расслабиться. Потом забарабанила себя ладонью по ноге. — Не шевелись, — предупредил Сил, — не вставай без толку, ты напугаешь птиц. Мэдди кивнула. Она тоже облокотилась о камень, вытянула ноги и принялась ждать. Шум реки действовал усыпляюще. Время мучительно растягивалось. Флайн ловко прятался под надвинутой шляпой, и, кажется, он задремал. Мэдди сжимала в руках раскрывшуюся сосновую шишку. Полтора года. Она запрещала себе думать, что на другой стороне Медвежьей реки окажется Уилл, потому что это превращало её в размазню, в тряпку. Сначала была тоска, постоянная и неотступная, как червоточина, как настырный буравчик, поселившийся в самом сердце. Потом Мэдди страшно хотелось ему врезать, вцепиться в его волнистые волосы, за весь бесконечный год, что прошёл без него, за каждую ночь на влажной подушке, куда она падала без сил и не могла даже стонать от усталости — слёзы просто выливались из неё, как из худого ведра. Чёртов Уилл Чёрч, чёртов Франко или кем ещё он решил стать? Где, ко всем грёбаным чертям, тебя носит? Мэдди зажмурила глаза. Ни строчки, ни весточки — у неё совсем ничего не осталось, что сохранило бы его запах, что напоминало бы о нём. Что за грёбаное шакалье дерьмо! Разве она заслужила такое долгое молчание? Разве она поступила бы с ним так же? Почему он не вернулся? Почему она теряла самых дорогих людей так буднично, так привычно? Её проклял сгоревший до черноты череп дядюшки Джайлза, из которого она плоскогубцами выдирала золотые коронки, трясясь от ужаса и отвращения. Она была совершенно точно проклята с тех самых пор, как кузен Стоутон сначала решил её трахнуть, а потом на ней жениться. Мэдди размазала слёзы под шляпой. Река шумела. Солнце искрилось на поверхности воды. Над мелководьем больше не носились белолобые ласточки. Сегодня было не так жарко как вчера, должно быть, из-за поднявшегося ветра, который дул с Медвежьей реки и гудел в горных расщелинах. Ночью этот ветер возвращался к реке и заставлял зубы стучать от холода. Мэдди прислушалась и застыла. Это были шаги, чужие и напряжённые. Она бы узнала мягкие шаги Уилла или упругую походку Энрике. Мэдди вскочила и понеслась к реке, вниз по каменистому склону. Кто-то пытался окружить их лагерь. Сил исчез, а неподвижный Флайн на самом деле не спал под шляпой, скрывшей лицо. Мэдди бежала что было сил. Птицы больше не гомонили в соседних кустах шиповника и остролиста, только ветки сосны качались над головой. Она юркнула в колючие заросли и спряталась с открытого пространства. Ветки царапали лицо, но звуки выстрелов в ущелье у водопадов изрядно прибавили ей скорости, пару раз Мэдди до крови обдирала бока и спотыкалась. Река была рядом. Если подняться вверх по руслу, она выйдет к Финиксу меньше, чем за неделю, и не надо будет искать воду — только пересечь стремнину и спрятаться. Сзади раздались мужские голоса. Это был не Сил, не кто-то из людей Шегги Монро. Мэдди слышала ругань и проклятия на двух языках, а потом — выстрелы, много выстрелов и крики. Она забралась на первый камень, ноги скользили, но она продвигалась вперёд. Лоскутами порванной рубашки играл ветер. Мэдди вытянула одну руку для равновесия, но всё равно неловко качнулась, и ледяная вода залила один сапог, где хранился спрятанный револьвер. Кто заорал позади неё: — Pare, mulher! Fica aí parado! Мэдди пригнулась и обняла кусок скалы. Пуля раскрошила зелёный мох где-то рядом с её ногой. Мэдди подняла голову и увидела людей на обоих берегах реки. Грёбаное шакалье дерьмо, если один из них не был Багси Сигелом из Даблиса — Мэдди успела подумать только об этом и прыгнула в реку. Стоячая, солнечно-зелёная вода Бомбы, маленького озерца на отшибе Де Сото, ничем не напоминала тяжёлую и непрерывно движущуюся ледяную толщу, оглушительно загремевшую в ушах. Тесёмки шляпы моментально порвались. Мэдди всегда хвасталась, что хорошо плавает, но течение стремнины потащило её на дно. Она широко открыла глаза: перед ней метались водовороты из обломанных веток, прошлогодних листьев и пузырьков воздуха. Её шляпа тоже кружилась в водяном вихре. В глазах темнело и свет наверху угасал. Если она утонет, её труп упадёт с обрыва, раздуется и всплывёт в бушующей воде водопада, там где скалы напоминают медведицу. Мэдди оттолкнулась от дна и свирепо погребла наверх. Она была очень зла: она не умрёт здесь — только не в грёбаной холодной воде, она же южанка, она же грёбаная южная женщина с певучим акцентом и пыльными сапогами. Она знала дюжину способов поставить капкан и выудить из кактусов перебродивший сок. Душными южными вечерами она горланила с отцом похабные разбойничьи песни, когда он ещё мог видеть дочь сквозь бутылочное стекло. Мэдди жадно открыла рот и вздохнула. Небо, рваные клочья облаков и солнечный майский день посыпались на неё сверху, как чудеса из шляпы фокусника. Она чудом удержалась в заводи. Звуки весеннего горного леса заполнили голову, словно пустую кастрюлю. Мэдди закашлялась, задыхаясь, она старалась удержать голову на поверхности, течение реки упорно волокло её назад, на второй круг водоворота в тёмную бездну. За этим порогом шумел низкий водопад. Послышался треск. Это её собственные руки хватались за всё подряд, Мэдди вцепилась в застрявшее бревно, ладони и правое плечо обожгло болью, но она не отпускала ствол упавшего дерева — твёрдый, скользкий и почерневший от воды. Она пыталась выбраться на берег. Отсюда было плохо видно ущелье, и Мэдди ползла по веткам, мхам и мелким галечным камням, пока ветки можжевельника, наконец, не скрыли от неё солнце. В этой благословенной тени она скрючилась от рвотных спазмов и зарыдала.

***

Шегги Монро был мёртв. Старый контрабандист получил пулю в затылок. Он лежал ничком на мягкой сосновой подстилке из мха и иголок. Кровавая лужица ореолом окружала лохматую седую голову, привлекая мух и муравьёв. Его сумка исчезла. Исчезли лошади. Мэдди нашла только несколько банок консервов у выпотрошенных рюкзаков. И понеслась назад к реке. Она брела вдоль мелководья весь день и всю ночь, шатаясь и не чувствуя ног от ледяной воды. На рассвете она упала в стоячую лужу и поняла, что силы закончились. Она сопротивлялась как могла, но в конце концов — она всего лишь напуганная фермерская девчонка из южного захолустья. Она виновата сама. Она проклята грёбаным пепелищем отцовской фермы. Она всегда была грязной, поэтому жадные мухи слетались на неё, как на сладкую кровь. Мэдди повернула голову и увидела кусок пурпурного закатного неба, испещрённого последними полётами ласточек. Солнце давно спряталось за горной грядой, в ущелье темнело рано. Где-то выли и хохотали шакалы. Головастики плавали вокруг её волос, уши заливала холодная вода. Мэдди устала. Если бы она могла стать ласточкой или глупым любопытным мальком. Она не чувствовала хода времени, голова кружилась от голода и Мэдди померещилось лошадиное ржание. А потом цокот копыт. Кто-то потянул её за рубашку — это было как во сне. Пока она засыпала или умирала, призрачная лошадь дышала в её плечо — и это оказалось так приятно и так тепло. Потом лошадь громко заржала, и Мэдди подняла голову на этот звук. Она не спала — рядом с ней стоял Севери без седла и с порванной уздечкой. — Грёбаное шакалье дерьмо, — прошептала Мэдди и заплакала. Конь, пофыркивая, ткнулся в неё своей длинной умной мордой. Потом Севери опустился передними ногами на колени. Она забралась наверх и обняла тёплую, знакомо пахнущую шею. В гриве запутались колючки репейника. Севери без понуканий двинулся вдоль каменистого берега реки. Ночью их укрывал густой сосновый лес, и Мэдди разводила костёр. Севери нервничал из-за воя шакалов и криков диких горных кошек. Мэдди дремала рядом, но никогда не спала глубоко. Она не могла отключиться и потерять бдительность. На рассвете она кое-как раскурочивала банку с бобами об острые камни, потом запивала всё водой из реки, и Севери вёз её дальше. Мэдди не могла спешить. Когда солнце в пятый раз закатилось за горы, они вышли из ущелья. Впереди загорались редкие огни Финикса, но Мэдди объехала городок с севера. Она заложила гигантский крюк по пустыне, и Севери почти выбился из сил, но другого выхода не было. На рассвете показалась ферма Рея Мангано. Все постройки, хозяйский коттедж и флигель, в котором они прожили полгода, сгорели дотла, остались только пара ветряков в поле и обрушившаяся башня с силосом у дороги. Пожарищу было несколько дней. Мэдди чуть не завыла. Она дёрнула Севери и направила его в низину, к ручью, — там среди камней росла овсяница, была вода и она просто не знала, что делать дальше.

***

— Это точно Севери, посмотри! Он съел мой сухарик! — Куда подевалась Мэдди? — Она дрыхнет под кустом, как всегда! Посмотри во что превратилась её рубашка! А сапоги! Она похожа на огородное пугало. — Фу, Милли, ты такая злая! Мэдди открыла глаза. Сёстры Флорос стояли на берегу ручья среди веток низкорослых ив и по очереди гладили чёлку Севери. Должно быть, было около полудня. Солнце стояло высоко. Когда они заметили, что Мэдди проснулась, Мисси подскочила к ней с улыбкой: — Мэдди, Мэдди! Где ты была? — Где я была?! Что случилось с фермой? — Мэдди вытащила из волос пару веток и тяжело поднялась на ноги. В её теле болела каждая мышца. — Где Мелита? Где Сю? Где ваша мать? Где Рей Мангано с внуком? — Бенни в больнице, его увёз отец Моники. И маму, и старика. А Сюэн велел нам жить у ручья за тупиком. Мы теперь живём в палатках, как бродячие фокусники. Это весело, но к Милли заполз тарантул. Ещё нам нельзя ходить в город. — Но спорим, что вы без разрешения прошли целую милю до фермы, — Мэдди отряхнула штаны и огляделась. Как ни странно, она была этим девчонкам благодарна как никому в жизни. — Милли хотела посмотреть целиком сгорела твоя одежда, Мэдди, или нет. — Это ты хотела найти Таффи! Мелкая врушка! — Милли пнула камешек, и он булькнул в ручье. — Ладно, девочки, теперь полезайте на Севери и давайте, наконец, вернёмся домой. — Но, Мэдди, там всё сгорело до угольков, — звонко сообщила Мисси Флорос. — Золотце, я имела в виду, что мы возвращаемся к Сю и Мел, — сказала Мэдди, и обе сестры удивлённо обернулись. После пожара они спали в спальниках на голой земле, и Сюэн запретил им ходить в школу. Разве могли рваные неудобные спальники превратиться в дом? Возможно, в десять и даже в двенадцать лет Мэдди рассуждала бы так же. Но теперь она хорошо понимала, что её дом не исчез в небытие вместе со сгоревшими фермами, вместе с уютным ишварским кварталом или тентом, натянутом на краю степи. У Мэдди всегда был дом, и она твёрдо намеревалась в него возвратиться.