Sempervivum

1893

Мэдди потянулась в плетёном кресле и смешала в кучу ворох бумаг на столе. Лёд в стакане растаял, тёплая содовая на вкус была отвратительна. Мэдди выловила дольку лимона и прожевала её вместе с цедрой. Это немного помогло. Жара отупляла, и приходилось возиться с одним ключом по целому часу, а времени оставалось мало. Мэдди оглядела бессвязные ряды букв и поменяла в машинке следующий ротор, похожий на зазубренную бакелитовую шестерёнку для телефона или на игрушечное колесо с буквами на внешней поверхности. Мэдди высунула язык и перепечатала двумя пальцами ещё одну зашифрованную смету. Потом ещё одну, и ещё, пока на краю стола не выросла ровная стопка. Мэдди улыбнулась, выловив среди конвертов написанный от руки текст. Это были такие же бессмысленные и бессвязные столбики букв, слегка вдавленных в бумагу карандашом. Печатная машинка сонно застрекотала, Мэдди с нежной улыбкой набирала и декодировала короткий текст. Она подтолкнула каретку и вытащила листок с несколькими получившимися фразами. — Я тоже скучаю по тебе, идиот, — прошептала Мэдди, потом поцеловала листок и бросила его в бумажную кучу, приготовленную для сожжения. Когда солнце выглянуло на террасу, целясь ей прямо в глаза, Мэдди забрала ключ-карту из своей шифровальной машинки и зевнула. Готово. Она с довольным видом рассовала бумаги по конвертам. Уилл обычно развозил всё сам, но Мэдди не могла вот так запросто каждый месяц путешествовать верхом по юго-востоку. Она придумала самый хитрый и одновременно простой способ доставки информации до ванджело, который можно вообразить. — Останешься на ужин? — спросила Мелита, высунувшись в сад из кухонного окна. — Нет, мне надо к Харриет, — Мэдди помахала конвертами, потом засунула их в сумочку и надела на нос солнечные очки. — Опять кончилась помада. — В «Айсинг Айвори» лучшая помада, — улыбнулась Мелита. — И лучшие девочки-консультанты, Мел. Мэдди застегнула босоножки. Она бросила зажжённую спичку в жаровню и подождала, когда пламя превратит бумагу и перфорированные картонные ключи в тонкий серый пепел. А потом обернулась уже у садовой калитки, увитой оранжевыми цветами пиростегии: — У тебя всё в порядке, Мел? Девушка в окне побледнела, но уверенно кивнула. — Всё хорошо. — Отлично! — Мэдди застучала по брусчатке каблуками. — Скажи Сю, я возьму бьюик до завтра. Пусть не ищет старичка и не ворчит на меня. На молитвенном доме привычно зашипели динамики, после щелчка священник запел равен-гах. Мэдди завела мотор старого универсала и легко пдвинулась по склону, в противоположную сторону на молитву спешили ишвариты: мужчины с ковриками под мышками, женщины с присмиревшими детьми и спящими у груди младенцами.

***

Было почти два часа ночи, когда Мэдди пробилась к Донни и залезла на высокий стул барной стойки. Её колени неудобно впились в металлический декор «Цепей и костей», она закинула ногу на ногу и порылась в сумочке в поисках зажигалки. — Позвольте, — кто-то протянул ей свою, и Мэдди пришлось улыбнуться. — О, спасибо, сэр. — Могу я узнать что вы пьёте, мисс? Мэдди почувствовала липкий взгляд на своих плечах. Она это ненавидела: словно платье с рукавами-фонариками становилось прозрачным, словно кто-то полз по её шее и груди. — «Бренди от капитана», все девушки обожают «бренди от капитана», — улыбнулась Мэдди и собрала рукой волосы на плечах в низкий хвост. Она рассмотрела своего вспотевшего соседа, сидящего справа в компании двух приятелей. — Ха, Бёрк! Она сказала, от капитана, — засмеялся один из них, с усами и бакенбардами. Мэдди безошибочно поняла, что это синяки из Южного штаба армии. Туристы. Военные в коротком увольнительном или в отпуске. — Очень приятно, капитан Бёрк, — сказала Мэдди. Она растянула губы в своей наилучшей улыбке, достойной самой прибыльной бабочки мадам Фафа. «Бренди от капитана» был самым дорогим коктейлем в «Цепях и костях»: с золотой стружкой, апельсиновым ликёром, дольками ананаса и прочей экзотикой. — Меня зовут Марта. — Марта, — медленно выговорил капитан Бёрк, и его друг снова затрясся от смеха. — Заткнись, Кларк! Если леди хочет… Он оттолкнул веселящегося Кларка и отчаянно замахал рукой бармену. Мэдди тоже оглянулась в поисках Донни Маккоя, но его нигде не было видно. Свет приглушили, и на сцену вышли фокусники с факелами и цепями — пожиратели огня. Потянуло масляным дымом, с шумом заработали вентиляторы. Решётчатые тени от металлической сетки поплыли по стенам. Капитан Бёрк в плохо скроенном штатском костюме выгреб на стойку кучу банкнот, и перед Мэдди появился коктейль в бокале с длинной ножкой. Она подала короткий знак бармену, и тот кивнул. — Так вы из Саут-сити, мальчики? — Из Сиенны, мисс Марта, — пояснил другой рыжий приятель капитана Бёрка. — Сиенна — это где старая крепость и лавандовые поля? — Мэдди не спускала глаз с двери в подсобку. На главной сцене после огненного шоу началась потасовка болельщиков: рыжий восхищённо переводил взгляд с дерущихся армрестлеров на прелестную Марту Аурелию. От натянутой сетки отскакивали бутылки и стаканы. — Это где скоро начнётся война, мисс Марта. — Война? — Мэдди незаметно подвинулась на барном стуле, потому что рыжий пересел на свободное место слева от неё. — Какая война, мальчики? Капитан Бёрк ревниво взглянул на рыжего и хлебнул из своего стакана тёмного пива. — Джонс талдычит про войну с Аэруго. Сучьи поедатели трески хотят отбить назад Сиенну, Фиско и Фотсетт, мисс Марта. Мэдди взболтала коктейльным зонтиком золотые стружки в бокале: — Вот так новости, — заулыбалась она. — Мы тут как раз отдыхаем перед заварушкой. — О, — Мэдди сделала свои серые глаза не просто большими, а огромными, излучающими чистое восхищение, — тогда загляните в «Хризалиду». Там лучший джаз во всём городе. Донни появился у стойки, он махнул ей рукой, и Мэдди послала воздушный поцелуй компании пьяных синяков. — Мне пора, красавчики! Спасибо за коктейль. Мэдди так быстро и проворно соскользнула со стула, будто сама была текучей жидкостью. Она застучала каблуками по залу «Цепей и костей», профессионально лавируя между напившимися посетителями, официантами и выступающими силачами. — Ох, Донни у тебя шумно сегодня, — вздохнула она, пока усталый Маккой закрывал за ней дверь. — Я думала к осени народу будет поменьше. Донни молча уселся на вертящуюся табуретку. Он провёл рукой по морщинистому лицу с мясистым носом и покачал головой. — Все как сорвались и решили свести меня с ума, Мэдди. Чёртов Анджело пьёт, Рик сломал ногу. Винни и Сакс заменили свои грёбаные протезы. Публика хочет видеть кровь и железо, а где, ко всем чертям, я это возьму? — По крайней мере, мистер Маккой, у тебя лучшая выпивка в городе, — Мэдди утешающе похлопала Донни Маккоя по плечу и оставила конверт около меловой доски. От кучи блестящих костюмов, атлетических трико и плащей в подсобке знакомо пахло спортивными растирками. — Тут всё, что ты просил. Номера машины чётные, не перепутай опять свою партию. — Ты спасаешь старика отменным бухлом. — Как-нибудь не забудь, — улыбнулась Мэдди и вытащила сигарету. Маккой прочёл короткую записку с номером машины на листе бумаги и сжёг её над пламенем зажигалки, а потом дал Мэдди прикурить. — Почему записки мне не приносят каждый раз новые девушки с пудрами и помадами? — пробурчал он, почесав седую бороду. — Чем я хуже облезлого Шарпа и Шегги Монро? Тебя даже нельзя прихватить за задницу. — Ты тоже облезлый испорченный гусь, Донни, но в твоём железном бардаке я испытываю ностальгию, — хихикнула Мэдди, разглядывая реквизит для постановочных боёв на главной сцене: ангел, дьявол, мясник, вор, бык, шут и, конечно, аэруганский рыцарь. — Энрике не хочет вернуться? — Ты знаешь, у него дела. Вместо ответа Донни Маккой пробурчал что-то в бороду. Мэдди затянулась сигаретой. Из зала послышались свист и грохот. Донни залез в сейф и протянул конверт с деньгами. Мэдди спрятала всё в сумочку. — Без него ставок меньше. — О, я совсем не удивлена: твоим амбалам не хватает артистизма. Хорошей ночи, мистер Маккой. — Мэдди… — он засунул черную пластинку жевательного табака за щёку. Мэдди остановилась у двери. Он помедлил, но всё же сказал: — Тут болтают, что ты деньги должна Лаки Лучано. — Что? — Большие деньги, говорят. Мэдди застыла на пороге и вернулась, тихо затворив за собой дверь. — Сама понимаешь, я не самый большой человек в Раш-Вэлли, мне не нужны проблемы. Но я знаю Энрике тринадцать лет, а ты ему вроде как дочка. — Донни Маккой замолчал, подыскивая слова. Когда он нервничал, он говорил с таким ужасным южным акцентом, за который мисс Тэтчер обычно била Мэдди линейкой по губам. — Как-то это скверно всё воняет. Лучше свали отсюда, красотка, если какое дерьмо учудила. Лаки сейчас в Даблисе, но ищет повод развязать войну с вашим сереном, или как там его, ко всем чертям, звать. Мэдди молча кивнула. Маккой больше не поднимал на неё глаз и тщательно пережёвывал табак. Она прошла через весь зал под свист и крики, поднялась на улицу и остановилась докурить у входа. Цепи бренчали на тёплом летнем ветру. Вывеска крутилась и мигала неоном. На востоке небо уже посветлело. Город казался серым и мёртвым. Мэдди залезла в деревянную кабину бьюика, подлатанного Сю. Она долго сидела, уставившись в одну точку и, наконец, завела мотор. — Эй, Марта! Давай сюда! Парни, она здесь! — капитан Бёрк повис на пассажирской двери. Он пытался влезть внутрь и просовывал руку в опущенное ветровое стекло. Мэдди вдавила педаль в пол, и автомобиль рванул с места. Капитан Бёрк заорал, потрясая кулаком в поднятую пыль.

***

Почти рассвело. Уилл смотрел с белокаменной стены на спящий Белу, на приземистые дома городских лавочников, прильнувшие к крепости ещё много веков назад. Кое-где за воротами и заборами были видны абрикосовые сады, огороды с помидорными кустиками, широкие листья и кудрявые усы медовых дынь, расползавшихся по бахчевым грядкам. Это был краешек простой жизни с вином и плетёной мебелью. Многие предприимчивые хозяева на крепостном холме давно переделали свои лавки и мастерские в доходные гостиницы, и теперь во внутренних двориках ютились домашние рестораны и кофейни. Белу всегда казался слишком неудобным и пожилым — неудивительно, что дед нынешнего короля перенёс столицу и свой двор севернее, в просторный и прагматичный Тревери. Тогдашний серен, прадед Уилла, остался верен рыцарскому Белу с его узкими кривыми улицами, гнилым портом и рекой, изрезанной сотней арочных мостов с надстроенными лавками и трактирами. Река и сейчас петляла внизу спокойной серебристой лентой. Она обнимала крепостные стены, пробивалась сквозь нагорья с виноградниками и оливковыми рощами, чтобы через сотни миль разлиться широкой птичьей дельтой в океан. Бабушкина деревушка была немного южнее. Лейрия — городок на южном мысе материка, где две мировые стихии то враждовали в зимних штормах, то тихо любили друг друга в Аквильском заливе. Там земля обрывалась в океан каменными исполинами, вечно зелёными и влажными от брызг. Уилл знал сотни тропинок вниз, к пляжу с белым песком, с острыми камнями и склизкими осьминогами, застрявшими на отмелях. Иногда он скучал по океану, по бабушкиному дому, где выросла его мать, которую он совсем не помнил. Уилл тосковал по рыбацкому городку, окружённому цветущим инжиром и виноградниками. Он слышал шелест пальмовых листьев и песню королька в зарослях граната. Он видел во сне маковые пустоши, на которые дышал сухой и жаркий сирокко — самый удивительный ветер на свете, сын Великой пустыни, сбежавший с миллиардами песчинок в океан. Раньше Уилл думал, что эта часть его души навсегда замурована, убрана в дальний чулан, проклята и заколочена. Но всё возвращалось, как высокая приливная вода на песчаной косе, и мятежный сирокко проносился облаком песчаной пыли над гребнями океанских волн. Мэдди всё изменила Мэдди. Она протянула невидимые клейкие нити, она соединила, сшила, собрала заново из острых осколков Шику, Франко, Уилла… и чёрт знает, кем бы ещё он успел побывать, если бы двое подростков из той дыры, Де Сото, не залезли в кузов его старого бьюика почти десять лет назад. Сюэн на первой же стоянке как ни в чём не бывало спрыгнул на землю. Всё имущество мальчишки скрывалось в замызганном мешке-чигэ, примотанном к спине. В тряпьё были бережно завёрнуты чашки-пиалы, чайник, несколько фарфоровых чаоу. Синезиец принялся заваривать чай, пока Мэдди отчаянно дерзила, угрожала и одновременно до смерти боялась его, странного и насквозь фальшивого профессора Уильяма Эллиота Чёрча. Что он мог поделать, когда самая красивая блондинка, которую он только видел в жизни, решила использовать профессора Чёрча как трамплин? А потом решила соблазнить, потому что фальшивый профессор Чёрч выглядел как желанный мужчина, а мисс Тодд жаждала превратиться в не менее желанную женщину. Он сопротивлялся, видя, как она привязывается призраку и несётся навстречу судьбе за горизонтом. Что он мог ей дать, кроме стёртого в кровь прошлого, кроме красной придорожной пыли и изящной выборочной амнезии? Он так ошибся. Она была сильнее: Мэдди вернула его себе самому и, не осознавая того, привела беглеца к Энрике. Уилл не мог не любить её так же сильно, тяжело, ненасытно: из всех женщин, которых он знал и встречал в своей жизни, только Мэдди заставляла его искать дом, только Мэдди наполняла его сердце диким мёдом и полынной горечью. — Нам пора, мой мальчик, — Энрике вышел на террасу. Предрассветное небо совсем посветлело. Позади великана в непривычно строгом костюме с траурным галстуком стоял молодой гладиус серена — новый тюремщик, которого Уилл не знал. — Он мёртв? — Он зовёт тебя, Франко. Уилл спрыгнул с парапета и пошёл за ними. Старый замок был перестроен. Новое крыло стало светлее и просторней. Строители наверняка убрали все потайные ходы, все скрытые ниши, куда удобно положить взрывчатку и запал. Личные покои серена пропахли страхом и богатством. Десятки гладиусов выстроились в коридоре вдоль стен. Слуги сновали как тени с подносами и аптечными склянками. Серен задыхался без кислорода, и свистящие аппараты с резиновыми трубками выплывали за докторами, как дьявольские гармоники. Уилл узнал многих из тех, кто ждал любых новостей. Он чувствовал на себе взгляды растерянной волчьей стаи, на время оставшейся без вожака. Эрдэйро со своими людьми занял главный зал со стягами Красного дракона и всех девяти семей. Когда серен испустит дух, у Совета будет два месяца, чтобы выбрать нового серена и принести клятву. Уилл ещё не родился, когда Совет сделал его отца новым сереном. У нынешнего эрдэйро, у Диего Катальдо, давно родились собственные сыновья, и армия будущих гладиусов ждала своего часа. А у касулло был только один верный человек, и он стоял поодаль, как лев, всегда готовый к прыжку. — Касулло, — Рикардо открыл перед ним дверь, и голова Уилла потяжелела от резких медицинских запахов. Серен полулежал на постели, дыша сквозь сложную золотую маску. Двойной шрам пересекал лицо от правой скулы до подбородка. Вьющиеся волосы были седыми и спутанными у висков; красные, воспалённые глаза затуманились от наркотиков. Он широко раскрыл их на звук шагов и посмотрел на Уилла. Младший сын выдержал этот взгляд, он не отвернулся, он давно выжег в себе любой страх перед отцом. Серен заворочался и стал открывать рот как рыба, выброшенная на берег. Старик вытащил скрюченную исколотую руку из-под одеяла, а потом захрипел бессильно и угрожающе. Уилл подошёл ближе. Он убрал дыхательную маску, и кровавая слюна испачкала воротник батистовой рубашки серена: он никак не мог отдышаться. Уилл подумал, что за пятнадцать лет его отец стал развалиной. Он помнил серена как сильного, гневливого и громкого мужчину, а теперь осталась только немощная оболочка и болезнь, щедро притуплённая морфием. — Ты здесь, касулло, — сипло произнёс теневой король Аэруго. — Совет приказал мне. — Ты стал на редкость послушен, мой сын, — мутные, светло-карие глаза жёстко всматривались в Уилла, а затем серен издал странный булькающий звук, перешедший в лающий кашель. Возможно, он засмеялся, но Уилл никогда не был уверен насчёт родного отца. — Я знаю тебя. Ты не хотел возвращаться. Ты всё ещё злишься на меня из-за той синезийской шлюхи, — с трудом продолжал серен. Его рука блуждала по постели. Уилл, как в детстве, сосчитал все кольца и отыскал перстень с гигантским рубином: когда тебя бьют по лицу, от перстня остаётся след, поэтому лучше попасться под правую руку. — Энрике превратил тебя в мягкотелую бабу. Это твоя единственная слабость и, что поделать, это моя вина. Когда я понял, было поздно. Теперь мне придётся умереть с этим. Уилл усмехнулся: — Ты давно мёртв, серен. До того как тебя убил Красный дракон, Энрике был твоим единственным другом. Он вырастил меня как настоящий отец, и это единственное, за что я буду тебе благодарен. Умри лучше с этим. Серен зашёлся в кашле. Он хватал ртом воздух и перекручивал шёлковое одеяло в длинных пальцах. Жозеф Катальдо был таким же высоким, как его сын, но не таким утончённо красивым: мягкие черты лица достались Франко Катальдо от матери, как и светлые волосы, того самого песчаного оттенка сирокко, дующего через пустыню в океан. — Мне плевать. Совету не нужен Диего. Он слишком слаб для будущей войны. Он всегда был самым трусливым эрдэйро. Совет хочет тебя после всего, что ты сделал на севере с чумазыми гринго, после всех денег, текущих в руки твоих ванджело. Совет выберет тебя. Ты доказал, что можешь построить клан. Твои ванджело преданы тебе. Ты нужен Совету, касулло. Уилл наклонился к морщинистому восковому лицу, всё же немного похожему на его собственное: — Совет хочет, чтобы я убил своего брата и его детей, так же, как это сделал ты? Потрескавшиеся губы серена застыли в хищной улыбке. Его идеально ровные, немного пожелтевшие от никотина зубы были все до единого целы. Серебристый шрам пересекал впалые щёки, покрытые седой щетиной. — Несколько смертей стоят тысячи сохранённых жизней, касулло. Твоя жалость приведёт Совет к бóльшей крови. Так бывает всегда. — Иди к чёрту! Уилл развернулся. Серен чудом поднялся с подушек и схватил его за руку. — Ты злой мальчишка, но ты отчаянный мальчишка. Мне нравится сочетание, — Джо Катальдо зашёлся кашлем или смехом, заполнившим всю огромную комнату с кислородными баллонами и фырчащим шкафом для паровой стерилизации шприцев. — Ты всегда обвинял меня… Он долго и мучительно кашлял, словно выплёвывал наружу своё сгнившее нутро. — Я не брал силой твою мать. Она сама ко мне пришла. Женщины всегда сами приходят к серену, как бы тебя это не злило, Франко. Уилл одёрнул руку, и старик обессиленно упал на кровать. Аппарат для дыхания грохнулся на пол с лязгом и змеиным шипением. Уилл вышел, расталкивая врачей и сиделок. Он ничего не сказал Энрике. Он залез на крепостную стену, долго разыскивая место, откуда в хорошую погоду можно увидеть искрящуюся полосу океана. Когда взошло солнце, его отец был мёртв. В замке серена зажгли сигнальный дым на все четыре стороны света. Совет ндрангеты созывали на конклав.

***

Мэдди стояла напротив дома Энрике и наблюдала, как встающее солнце заглядывает в окна, как цветущие лианы пиростегии набираются ярких красок от росы. До молитвы было ещё далеко, ишварский мальчишка обметал три ступени к маленькому храму Ишваре: добрые мысли, добрые слова, добрые дела. В саду на лужайке включился поливальный аппарат. Мэдди сломала между пальцев вторую сигарету, её выворачивало и трясло, как в лихорадке. Она смотрела на окно Сю, выходящее прямо на узкую улицу, где едва ли могут разъехаться две машины. Она знала, обитатели комнаты давно проснулись. Мелита промелькнула за занавеской, потом высунулась из окна и полила настурции на белом балкончике. Через десять минут калитка отворилась, и вышел Сю в тёмно-синем дапао, в правой руке он держал ящик с инструментами, широкая кожаная лямка волочилась по земле. Он остановился у живой изгороди, в нескольких ярдах от старой магнолии, за которой пряталась Мэдди, и левой рукой притянул сонную Мелиту к себе. После поцелуя она что-то нежно прошептала ему и улыбнулась, а потом убежала в дом, босоногая и смущённая. Сю отправился в мастерскую Зегнера, взвалив на плечо гремящий ящик. Мэдди провожала его взглядом, растирая табак в ладони. Её тошнило от никотина, от приторного запаха пиростегии и от дымящегося кофейника, забытого Мелитой на кухонном столе. Она отшвырнула сигарету в кусты и открыла кухонную дверь, выкрашенную зелёной краской. Мелита суетилась у стола, она напевала что-то, пританцовывая, и разбиралась с остатками завтрака на плите. Ишварский дом Энрике с белыми стенами, изысканной керамикой, коврами и диванами; кухня Энрике с коллекцией винных бутылок и начищенной посудой; сад и лужайка Энрике с террасой и плетёной мебелью — теперь это был навсегда потерянный рай. От одной этой мысли Мэдди до ушей затапливало холодной яростью. Она вошла на кухню и села за стол. — Так сколько, Мел, ты должна Лаки? Я запуталась, все болтают разное. Мелита прекратила петь, она обернулась к Мэдди и стала белее стен. Кофейник выскользнул из рук, и тёмная струйка кофе полилась на пол, собираясь в лужицу на изумрудно-зелёной плитке. — Что? — на красивом точёном лице девушки отразился животный страх, а потом всё исчезло, и Мэдди узнала профессиональную улыбку самой юной бабочки «Хризалиды». — Не строй из себя невинность, Мел. Мне интересна сумма и то, как долго ты собиралась молчать. — Два миллиона. Это с процентами, — Мелита наклонилась и присела на корточки. Она вытирала лужу, но не убирала кофейник с льющимся из носика кофе, поэтому снова и снова развозила чёрную жижу по полу. Мэдди присвистнула. Она обошла стол, достала одну из бутылок Энрике и штопором выдернула пробку. — Я вернула часть, когда получила работу… — А потом ты решила присосаться ко мне, сожрать всё, что мне дорого, и шпионить на Лаки Лучано. Как удобно, Мел, я сама привела тебя в этот дом. Но Сю, я не прощу тебе Сю. Ты поступила с ним, как грёбаная сука. Мелита затряслась всем телом, она сползла вниз, прислоняясь к кухонной стойке, опустила голову на колени и зарыдала. Мэдди налила в два бокала вина и уселась рядом на полу. Чёрные кудри Мелиты вытирали густую лужу кофе. Мэдди откинула их за спину девушки и подняла вытекший кофейник. — Пей. Мелита быстро осушила бокал и закашлялась. — Откуда взялись два миллиона? — У моего отца был ресторан в Даблисе. Мы прогорели. Лаки забрал меня работать, потом, когда я ему надоела, он отдал меня Багси, но Багси Сигел всегда был бешеным, и меня выкупила мадам Фафа, она сказала, нечего портить такое личико, и привезла сюда, в «Хризалиду». Мэдди глотнула вина, чтобы подавить дрожь. — Где твой отец, Мел? Мелита повертела в руке пустым бокалом и капнула последнюю каплю вина на высунутый язык. — Застрелился. Хотя, может, его пристрелил Лаки. — Грёбаное шакалье дерьмо! — Ты всегда была смелой, Мэдди, в «Хризалиде» ты не боялась никого, даже мадам Фафа. А я боялась, я трусила, я не знала, клянусь жизнью, я ничего не знала про тебя, кто такие Уилл и Сю… — она снова разрыдалась, и Мэдди полезла за второй бутылкой. — Пей ещё. Что ты говорила Лаки? — Ничего, я же не знаю почти ничего. Он хотел получить код, но не смог расшифровать, когда я принесла пару страниц из саквояжа Уилла и перфорированные карты. Но он не понял, что ключи всегда меняются, чтобы нельзя было подобрать код. Лаки всегда боялся ндрангету, но он жадный и зол на Уилла, то есть на… — То есть на сына грёбаного главаря ндрангеты, — прошептала Мэдди после глотка вина. Она отсалютовала бокалом пустой кухонной стене. — Ну что же. Теперь задница, в которой мы все оказались, приобретает должные очертания. — Когда ты ушла от мадам Фафа, Лаки всем говорил, что ты аэруганская шлюха и государственная предательница. Мэдди пьяно захихикала, а потом уставилась на Мелиту: — Какого чёрта ты сразу всё не рассказала, Мел? Мелита дёрнула плечами. Они распивали лучшее вино Энрике в луже кофе без четверти семь утра. Захрипели динамики, и призыв на хаван-гах вспугнул птиц с кустов глицинии за белым забором. — Рассказать всем, что я была любовницей Лаки с пятнадцати лет? Что я боюсь Багси, боюсь так сильно, что готова ноги обмочить, потому что видела, как он выбил моему отцу четыре зуба, а какому-то жандарму выдавил глаз? Ты бы стала относится ко мне по-прежнему, Мэдди? Я бы осталась твоей подругой? — Ты дурища! — Мэдди осторожно забрала из её рук бокал. Мелита не шевелилась, а потом слёзы по её лицу потекли настоящим ручьём. — Но если ты обидишь Сю, я тебя убью, Мел. Сю слишком хрупкий и прозрачный, чтобы нырнуть в такое дерьмо. И я слишком многим ему обязана, чтобы позволить этому случится. Они обнялись. Мелита положила голову на плечо Мэдди. Рукав моментально вымок, от кудрявых волос Мелиты пахло кофе. Мэдди молча гладила её по голове. Мелита вдруг напряглась и быстро зашептала: — Я не хотела… Я ничего такого не хотела… — А! — Мэдди фыркнула. — Можно подумать, кто-то из нас хотел. Когда запрыгиваешь верхом на симпатичного мужика, обычно ничего такого не хочешь. Мелита густо покраснела и спрятала лицо в ладонях. — Сю с тобой счастлив, всё будет хорошо, — Мэдди кивнула в сторону молитвенного дома. — Только, во имя Ишвары, объясни мне, почему Лаки засуетился только сейчас. Чего он ждал? — Что-то изменилось в ндрангете, там в Аэруго. Лаки всегда был трусом, но он до смерти хочет заполучить ваш шифр и алкогольный бизнес Уилла. И тебя, насколько я его знаю, — Мелита нервно щёлкала и загибала свои тонкие пальцы. — Мэдди, я пойму, если ты прогонишь меня и всё расскажешь Сюэну. Дай только немного времени. У меня остались мать и две сестры в Даблисе, старшей одиннадцать, стоит мне исчезнуть, и Лаки заставит работать их. Мэдди потянулась за своей сумочкой и вытряхнула на пол свёрнутые бочонком банкноты. Это была месячная выручка, не отнесённая на депозит. — У тебя нет времени, Мел, переведи эти деньги матери, и пусть они убираются из города куда угодно: на север или на восток. На юге от Лаки спрятаться нет ни единого шанса. Мелита опять тихо заплакала, даже заскулила, ишвариты хором выводили последние строки своей утренней молитвы перед длинным днём. — Но ты права, Мел, всё изменилось. Лаки что-то узнал про Уилла и больше его не боится. Он может заявиться сюда в любой момент. Мэдди встала, поправила смятое платье и отправилась наверх собирать вещи.

***

Дым. Плотный, белый дым тащил её вниз, в какую-то пропасть, на самое дно каньона. Перед глазами кружились выбеленные овечьи кости, острые камни железняка и толстокожие листья заячьей капусты в звёздчатых розетках. Она давно охрипла от крика. Она была в амбаре с сеном и хлопком. Когда густой сизый дым за считанные секунды затянул всё до крыши, Мэдди приказывала себе не дышать, она хотела, чтобы её тело задохнулось прямо там, на мягких тюках сена, обвязанных проволокой. Боль и жжение прошли. Она чувствовала только торопливые толчки кузена Стоутона в своём теле, его вспотевшую ладонь, шарящую по её груди, по лоскутам порванной рубашки. Она чувствовала, как дядя Джайлз держит её за руки, но теперь он ослабил хватку, и Мэдди увязала в тлеющей сухой траве для овец. А потом она отключилась. Лицо Сю, закрытое тремя слоями шёлкового платка, склонилось над ней. Виднелись только лоб и чёрные, спокойные глаза синезийца. Мэдди улыбнулась ему и закашлялась. Свежий ветер трепал её волосы. Звёзды перемигивались в черноте полуночи. Дым рассеялся. За спиной Сю амбар и овчарня полыхали огромным столбом трескучего огня. Овцы кричали дико и жутко, вокруг пожара бестолково бегали люди. Мэдди поднялась на локтях и прислонилась к стене мастерской. Мотоблоки, сеялки, плуги и косилки темнели в углах, как чудовища. Но здесь пахло дизелем и машинным маслом — это был запах её единственного друга, запах Сю. Он размотал платок и медленно снял его с лица. — Ты думала, сбежишь от меня, грязная, мокрая сучка? — Лаки Лучано с толстыми губами, лощёный и гладкий, схватил её за плечи, повалил и захохотал. Мэдди подскочила на кровати. Она проснулась. Солнце уже цеплялось за крыши, и длинные тени изрезали зелёную лужайку Энрике. Мэдди быстро встала и выглянула в окно. Она давно не видела похожих снов. Она давно не тряслась от въедливого запаха пожарища. На закате было обманчиво тихо. Мэдди ходила по комнате Уилла, собирая походную сумку. Она спрятала шифровальную машинку на дно. Несколько фотографий. Самую последнюю и единственную, где Уилл обнимал её в этом саду и широко улыбался, она засунула себе в лифчик. Мэдди выкидывала тряпки из шкафа, сумка наполнялась. Все ключи-перфокарты были сожжены ещё утром. Чёрт, надо было поставить будильник. Мэдди услышала шум внизу и сбежала с сумкой по лестнице. В гостиной Энрике стоял Сю, Мелита что-то сбивчиво ему объясняла. Она весь день проплакала, её лицо опухло от слёз. — Сю! Берите это и спрячьте у Зегнера. Возьмите бьюик и не возвращайтесь сюда. Я сама вас найду. Сю молчал. Он сложил руки на груди, морщины прорезали его высокий лоб. Острые скулы побелели от гнева. На выбритых висках выступили капельки пота. Тонкая коса Сю теперь доставала до коленей. Дапао величественно ниспадало с плеч, как у синского императора. Почему она не замечала, что он стал выше её на целую голову? Когда он успел превратиться в мужчину? Сю открыл было рот. — Цзо то! Мэй ши цзянь ляо, шао хоу у-цзеши! — Мэдди опередила. — Цин цзо! Она никогда не говорила на его родном языке особенно хорошо и никогда ему не приказывала, хотя Сюэн всегда называл её нюйши. Но он всё понял и взял у неё сумку. Мелита вцепилась в руку Мэдди: — Я останусь с тобой, Мэдди! Мы придём вместе. Мэдди слишком устала, чтобы препираться, она пожала плечами. Им надо было забрать оставшиеся деньги в тайнике и несколько важных безделушек Энрике, которые он хранил в своей спальне. Мэдди поднялась наверх, пока Мелита бессмысленно перекладывала вещи в гостиной. Началась вечерняя молитва, и Мэдди заторопилась. В комнате Энрике под самой крышей было уже сумрачно. На балконе, с которого можно забраться на крышу, стояли горшки с цветами и несколько спортивных снарядов. Полки с книгами на трёх языках, ишварская ритуальная керамика, несколько со вкусом подобранных мужских украшений, которые ишвариты использовали для застёгивания своей многослойной одежды — всё это казалось обрывками приятного сном, слишком хорошего, чтобы утром проснуться. Мэдди заметила маленькую рамку для фотографии. Она наклонилась и поднесла её к глазам. На пожелтевшем снимке молодой Энрике с роскошной завитой шевелюрой сидел на пристани с удочкой. Рядом с ним, подбоченясь, стоял маленький Уилл в плоской соломенной шляпе. Ему могло быть лет десять, не больше. Он улыбался так широко, что глаза превратились в лукавые, искрящиеся весельем щёлочки. Мэдди почти не улыбалась на фотографиях. Её фотографировали несколько раз в школе, и лысый фотограф из Антиохи всегда похотливо облизывал свои зубы, заставляя её позировать и улыбаться. Когда у неё начала расти грудь, он предложил пять тысяч за пять снимков в раздельном купальном костюме. В двенадцать лет это показалось Мэдди неплохим заработком, но у неё не нашлось купальника. Мэдди смотрела на фотографию Уилла, в чём-то она ему завидовала: в детстве у неё никогда не было таких фото, где можно без страха и отвращения смотреть в объектив камеры, где можно просто смеяться солнечным днём на реке. Или это был океан? Мэдди никогда не видела океана на западе, только раскрашивала его на учебных картах. Внизу грохнула входная дверь, и Мелита пронзительно закричала. Мэдди почувствовала, как холодеют руки и ноги, несмотря на жаркий конец сентября. Она очень быстро поправила волосы, подготовилась, переодев домашнее платье и пристегнув к лифу потайной карман, и спустилась по лестнице. За целый год в «Хризалиде» Мэдди видела Лаки Лучано всего несколько раз. Обычно мадам Фафа закрывала бар только для него и его банды. За глаза неоновые бабочки называли такое обслуживание пикником на помойке. Парни Лучано усаживали девушек к себе на колени, лезли под юбки, и к полуночи все были в хламину пьяны. Девушки, конечно, сами напаивали гангстеров до полусмерти. Марту Аурелию никто не лапал, не обливал сладким шампанским, не заставлял слизывать раздавленную клубнику с ладони, хотя мадам Фафа требовала, чтобы именно Марта наливала Лаки бренди и легкомысленно танцевала на стойке, подрагивая переливчатыми капроновыми крылышками. Мэдди никогда не задумывалась почему, теперь это стало очевидным, как и сам Лаки Лучано, стоящий посреди гостиной в доме Энрике. Он держал Мелиту за руку, она задыхалась в истеричном припадке. — Лаки! — смех Мэдди зазвенел под деревянными потолочными балками. — Что за сюрприз? Отпусти Мел, ей сегодня нездоровится. Круглые, глубоко посаженные глаза Лаки впились в неё, как голодные весенние клещи. Он растянул губы в ухмылке: — А вот и главная неуловимая бабочка Раш-Вэлли. Марта Аурелия или мисс Мэделин Тодд. Мэдди едва не вздрогнула: он знал её настоящее имя. — Это так мило, мальчики, что вы зашли, но мы сегодня весь день в уборке, — Мэдди засмеялась. Лаки тоже засмеялся и толкнул Мелиту на пол, а потом поставил ногу на её зад. — Ты, шлюха, всё знаешь. Болтливому Маккою я отрежу кончик языка, когда зайду в его выгребную железную яму в следующий раз. Мне пора переловить всех чёртовых аэруганских блох, бес спроса бегающих по югу. Мэдди подошла к кофейному столику, нашла свои сигареты и элегантно закурила. Их было пятеро. Она знала всех, кроме одного гангстера с блёклыми флегматичными глазами: он никогда не появлялся у мадам Фафа. — Лаки, что стало с твоими манерами? — она улыбнулась. Мэдди редко задумывалась о своей внешности, но сейчас она выверяла каждый миллиметр улыбки, каждый изгиб и поворот бедра. Она видела по глазам мужчин в комнате, что хороша, чертовски хороша. Мелита поползла по полу и забилась в щель между диванами как маленький зверёк. — Лучше покажи, как хорошо тебя научил отсасывать твой смазливый принц, вонючий любитель трески, — Лаки перешёл к дивану, где сидела Мэдди. Она выпустила колечко дыма и переложила ногу на ногу. Длинная сатиновая юбка в мелкий горох заскользила по её коленям. — Лаки, — произнесла Мэдди укоризненно, тоном благодушной мисс Бауэр, когда та журила девочек за слишком громкий смех. — Мадам Фабиан сказала, что ты перспективный молодой джентльмен, что ты новый лидер, а ты хочешь устроить пошлую оргию на глазах у своих шестёрок? Будешь трахать меня, пока они передёргивают в углу? Такого застеснялись бы даже в моей школе. Я думала, тебе нужна лучшая женщина в городе, а тебе нужно попасть на вечеринку выпускного класса. Лаки молчал. Он уселся совсем близко, и Мэдди могла разглядеть ёлочку узора на тонкой шерсти на его брюк: весь костюм Лаки, очень дорогой и сшитый явно на заказ, сидел на здоровяке несуразно. Галстук сбился на шее. Мэдди наклонилась и поправила его. — Мне нужны мои деньги, дорогая. Болтать-то ты умеешь, — Лаки положил ладонь на её колено. — Два миллиона это выручка за полгода. Можно сделать больше, если расширить сеть на северо-восток. — Мэдди плавно встала и достала бутылку вина. Она налила бокал только Лаки. Мелита смотрела на неё, как на сумасшедшую, раскачиваясь в углу и обнимая себя за плечи. — Что же ты хочешь, детка? — Я хочу тридцать процентов от оборота и твою защиту… от школьных вечеринок, милый. Лаки расхохотался: — А я хочу тебя трахать и начать готов прямо сейчас. — Тогда пятьдесят и по рукам, Лаки Лучано, — Мэдди подлила ему вина. Лаки неожиданно ловко для своей тучной комплекции схватил и обеими руками смял её грудь. Мэдди разлила вино на ковёр. — Вау, детка, я всегда проверяю товар перед сделкой. Ты очень хороша. Мэдди мягко улыбнулась, она привстала, чтобы быть вне досягаемости рук Лаки, и потянулась поставить бутылку на кофейный столик. В это же мгновение Мелита выскочила как белка и бросилась бежать к садовой двери. Один из амбалов Лаки вскинул револьвер и выстрелил несколько раз. Первая пуля разбила огромную чашеобразную вазу у центрального окна, другая срикошетила и сбила Мелиту с ног. Мэдди пошатнулась и шагнула к ней, Лаки заорал на своих телохранителей. В вечернем саду Энрике, на лужайке среди фонтанчиков поливальных автоматов, стоял Сюэн: он смотрел, не шевелясь и не отрываясь, на лежащую лицом вниз Мелиту. Она застряла на пороге и разбила рукой стекло в дверной раме. На её платье проступала кровь. — Зачем ты пришил эту шлюху, Сигел?! — продолжал орать Лаки. В соседних ишварских домах зажигался свет, послышались взволнованные возгласы. Ни до ни после этой страшной ночи Мэдди никогда не говорила так бегло по-синезийски. Она боялась, что кто-то из людей Лаки поймёт, о чём она громко кричит Сюэну. Синезийские ругательства, несложные предложения всегда были их тайным шифром, когда они воровали деньги или закапывали обгоревший череп дяди Джайлза за птичником, предварительно выдернув все золотые коронки от зубов. — Что ты ему мелешь, детка? — Лаки схватил Мэдди за локоть. Она выдернула руку и отбросила растрепавшиеся волосы за спину. — Я говорю, милый, чтобы мой слуга убрал труп за твоим мудаком, пока не приехали жандармы, — Мэдди очень красиво злилась, она не боялась перегнуть палку. — Будь уверен, святоши побежали вызывать жандармов, а то и притащат тебе синяков из военной комендатуры. Мы в грёбаном ишварском квартале. Лаки нахмурился. — Тебе придётся поверить, милый. Я здесь живу три года! Мэдди быстро наклонилась над Мелитой. Она дышала. Кровь пропитала платье на всей спине. Мэдди быстро говорила Сю по-синезийски, оглядываясь на телохранителей Лаки, которые с подозрением смотрели на них. Лаки продолжал орать на Багси Сигела. Мэдди помогла Сю взять Мелиту на руки. У девушки закатились глаза, лицо посерело. Сю вышел из калитки, и Мэдди вцепилась в живую изгородь. Колючки акации впились в ладонь до мяса, но Мэдди держалась, это был её спасательный круг, верёвка брошенная на дно колодца. Уилл дразнил её, он говорил, что она выросла в Де Сото самой обыкновенной колючкой — упрямой и живучей, как вечнозелёный придорожный суккулент. — Ну, милый, мы поедем веселиться? Я не могу расслабиться, после того, как твой мудак испортил кровью мой новый ковёр. Лаки растерялся, а потом расхохотался. Он подошёл к Мэдди и впился толстыми губами в её рот. Мэдди пришлось позволить ему толкаться внутри языком и ущипнуть себя за задницу. Когда он от неё оторвался, она улыбнулась, взяла сумочку и махнула рукой в сторону улицы: — Это твоя машина? Можно было не спрашивать, это была машина Лаки — трёхдверный паккард-кабриолет, с буйволиной кожей, красным деревом на приборной доске и шестью цилиндрами под капотом; лёгкий, оборотистый — самый шикарный автомобиль последних лет. В Раш-Вэлли едва ли могло набраться с десяток таких машин. Мэдди захлопала в ладоши. — Я поведу? Пожалуйста, милый? Лаки ухмыляясь занял переднее пассажирское сиденье. Новенькая кожа заскрипела. Когда назад полез Багси, Мэдди взвизгнула от досады и сразу надула губки: — Этот мудак с нами не поедет. Он испортил мне ковёр. Пусть едет в другой машине. — Ты слышал леди, парень, — Лаки надвинул шляпу на затылок и закурил. Мэдди чмокнула его в щёку и завела мотор.

***

Мэдди вела машину спокойно, в зеркало заднего вида светил фарами старый катран с телохранителями Лаки. Они держались на порядочном расстоянии, чтобы не злить босса. Когда Лаки приказал остановиться, поздний вечер превратился в прохладную ночь за городом. Вокруг шелестела неубранная кукуруза, где-то впереди зиял Большой каньон Раш-Вэлли. — А теперь давай, приступай, — Лаки выпятил живот и стал возиться с пуговицами и подтяжками. Он схватил Мэдди за волосы и потащил её голову вниз. Она плохо стреляла. Уилл учил их с Сю палить по консервным банкам на пустырях возле трейлерных стоянок, но маленький револьвер Мэдди почти всегда был на предохранителе. Мэдди не помнила, чтобы ей всерьёз приходилось стрелять в человека. Сейчас револьвер из сумочки в три счёта оказался в её руке. Она обхватила рукоятку, утапливая маленькую клавишу предохранителя, пока Лаки тыкал её лицо в своё несвежее бельё, провонявшее мочой и потом. Она взвела курок одним пальцем и три раза нажала на спусковой крючок. Лаки истошно заорал, он выбил револьвер почти мгновенно, но Мэдди успела зацепить его, и волна победной эйфории разлилась по её телу. Он выпустил из рук волосы Мэдди, намотанные на пухлый кулак, и она резко откинулась назад, больно ударившись грудью о руль. — Ты сейчас сдохнешь, сраная сука! Я скормлю твоё лицо свиньям, разобью в твоей заднице бутылку… — Лаки заревел, он вцепился в её горло левой рукой и продолжал грозить предполагаемыми мучительными пытками. Трёхгранным восьмидюймовым аэруганским стилетом Мэдди владела не в пример лучше. Она так быстро вытащила стилет из маленьких ножен за лифом платья, что Лаки не понял, что именно мелькнуло в её в руке. Энрике часто показывал как бить в глаз или в горло, но Мэдди ослепили фары подъехавшего катрана, и остриё стилета вошло в подбородок, рассекло нижнюю губу Лаки, застряв глубоко в челюсти. Это был страшный вопль. Он захрипел, брызгая кровью, схватил её за платье, ткань затрещала, крючки и застёжки впились в спину. Мэдди одной рукой завела машину, она вползла на колени Лаки, который выл и держал стилет за рукоять, залитую кровью. Мэдди открыла пассажирскую дверь, а потом вдавила педаль акселератора в пол, газанув с места. Паккард Лаки заложил самый крутой поворот, на который был способен выкрученный до предела руль. Лаки с глухим стуком вывалился из кабины и покатился кувырком по каменистой земле. Мэдди снова развернула паккард и рванула на дорогу, ударив затормозивший катран в бок. Кажется, в этой суете Багси, сидящий за рулём катрана, переехал Лаки задними колёсами, но она ни черта не видела, потому что специально выключила фары. Мэдди вырулила на кукурузное поле, крыша кабриолета сложилась, стебли и початки хлестали её по лицу. Она не снимала ноги с педали, только молилась всем существующим богам, чтобы не упасть в каньон. Поле резко оборвалось. Кукуруза расступилась. Паккард чудом перелетел низкую обочину и вылетел на N-7. Мэдди развернулась к городу и ехала, сотрясаясь от адреналина и сухих рыданий: в драке с Лаки она потеряла единственную фотографию Уилла, а из-за её глупости пулю получила Мелита. Ей надо было вернуться в чёртов ишварский квартал, три года назад приютивший беспокойных грешников. Мэдди долго петляла без фар по окраинам, по тёмным задворкам, пока ветер не донёс запах кожевенных мастерских, пока не показались длинные ряды высыхающих болванок гончаров. Мэдди была почти дома. Она оставила машину возле каких-то расписных горшков, сняла туфли и побежала вверх по улице. Дом Энрике стоял на холме, окна с цветочными балкончиками мрачно темнели на белых стенах. Полная луна обливала квартал плоских крыш холодным серебристым светом. Мэдди проскочила за изгородь и влезла в разбитую садовую дверь. Она прокралась по лестнице и выгребла все деньги из тайника в вазе. Потом поднялась в комнату Энрике, сунула в сумку фотографию в рамке, собрала безделушки на полке. Она хотела захватить кое-что из своей одежды и вышла в тёмный коридор. Мэдди как раз зажигала лампу в нише, когда столкнулась нос к носу с одним из громил Лаки. В одной руке он держал кусок куриного рулета Мелиты с грибами и шпинатом, в другой — коллекционную бутылку байраду из запасов Энрике. Громила изумлённо открыл рот с непрожёванным куском курицы. Мэдди разбила горящую лампу об его голову и помчалась назад, на ходу запирая дверь. — Она здесь! — заорали в коридоре. Мэдди закинула сумку на спину, вышла на балкон, перелезла через парапет на крышу. В комнате Энрике ломали дверь. Ишварский квартал расстилался перед ней как серебристое озеро. Мэдди разбежалась и перепрыгнула на соседний дом, откуда по пять раз на дню доносились монотонные песнопения. Она открыла люк и побежала, спотыкаясь, вниз по крутой лестнице. За дверью переругивались мужские голоса. Похолодев от ужаса, она узнала одного из людей Лаки, ломящихся в молитвенный дом. Мэдди попятилась, в панике врезаясь в стеллажи со свитками и благовониями. — Ханар, — сказал детский голос позади неё. Мэдди обернулась и увидела мальчишку, который всегда помогал священнику в храме. Его серебристые волосы надо лбом были ритуально выбриты, чтобы носить специальную шапочку послушника. Широкая двухцветная полоска ткани пересекала его тунику слева направо и была заправлена за пояс. Как потом узнала Мэдди, это был молитвенный коврик, хумата. Она зачем-то поприветствовала его у-тоу, а потом сказала «добрый день» по-синезийски. — Нет нужды, ханар. Я понимаю ваш язык, — он протянул ей повязку из тончайшего шёлка и показал как завязать её за ушами. — Разуйся и иди за мной, ханар. Мэдди пошла, закинув свои туфли в сумку. Они спустились по подземной галерее и оказались в идеально круглом помещении. Каменный пол был прохладным и приятным. В центре горел огонь на огромном золотом блюде, и Мэдди на миг задумалась, что подпитывало пламя: ни дров, ни угля нигде не было видно. Везде сияла хирургическая чистота, без единой соринки. Мальчик открыл огромный ларь у другого выхода, он тоже, кажется, был сделан из золота или покрыт позолотой, и Мэдди залезла внутрь. Мальчик приложил палец к губам, спрятанным за такой же как у Мэдди шёлковой повязкой: — Здесь нельзя находиться женщине, но ты в большой беде, ханар, и атраван позволил. Ишвара благословляет помощь страждущим, — он поклонился, золотые и чёрные полоски переливались в мерцающем свете огня. Красные глаза мальчика серьёзно и спокойно смотрели на Мэдди. — Благой помощью наши грехи исцеляются. С этими словами он закрыл крышку, и всё вокруг Мэдди погрузилось в темноту.

***

Мэдди взмокла насквозь. От мелодичного дребезжания горшков и лязга деревянных колёс её подташнивало. На локте проступила пара синяков. У виска Лаки выдрал ей клок волос, спёкшаяся кровь осыпалась вниз и заставляла бесконечно почёсываться. Разодранное платье, залитое кровью Лаки, было немного отмыто. Мэдди надела его задом наперёд, прежде чем её засыпали соломой и заставили глиняными горшками. Она не знала, где они едут. За час до рассвета они тронулись в путь, и Фаррух обещал не мешкать. Телеги ишварского каравана ползли по обочине шоссе N-7, удаляясь от города на юг. Мэдди пыталась определить время по жаре: никак не могло быть меньше полудня. Она пососала странный фрукт, который ей сунула ишваритка в дорогу, и задремала. — Пора, ханар, просыпайся. Мэдди разлепила глаза. Солнце, видимо, успело закатиться за горы, потому что повеяло прохладой. Мэдди медленно приподнялась, стряхивая с себя солому и аккуратно отодвигая керамические горшки, жаровни, лампы, сосуды для вина и масла, которые везли в Дах-Шахар на продажу. Она спрыгнула с телеги, и Фаррух с улыбкой отдал ей сумку. У каравана был привал. Женщины возились у костров, мужчины устанавливали что-то вроде палаток-куполов и поили два десятка буйволов из упряжи. Мэдди увидела самую большую телегу, уставленную пирамидой горшков в несколько рядов. Сейчас верхние леса телеги разбирали мальчишки-послушники, и миру являл себя красный паккард Лаки Лучано. Мэдди отправилась на помощь, и через сорок минут автомобиль стоял на дороге. В салоне всё ещё пахло соломой, но это был не страшный запах отцовской фермы, этот запах был скорее успокаивающий: прелая солнечная трава и высыхающая краска, которые примиряли её с прошлым. А прошлое даже Ишвара не мог изменить. Мэдди перетащила свои вещи на заднее сиденье. Она попрощалась с атраваном, попрощалась со старейшиной, раскланялась у-тоу с женщинам и мужчинам, которые трапезничали у костров. Наконец, к ней подошёл Фаррух. — У меня есть деньги, Фаррух. Не отказывайся, твоей общине они пригодятся. Мальчик поклонился. Он был одет по-обычному, как простой ребёнок. Только хумата всё также была заправлена за пояс. Серебристые, снежно-белые волосы маленького ишварита топорщились в разные стороны. — Добро найдёт путь к тому, кто воздаёт добро другим. Ишвариты творят добро не ради денег, ханар, ради своей души. Я желаю тебе счастливого пути. Здесь мы повернём на восток к Святой земле. — Я прожила с вами три года и даже не знаю, как по-ишварски будет спасибо, — впервые за эти бесконечный сутки из глаз Мэдди полились слёзы. — Шаккерам, — улыбнулся Фаррух. — А ещё мы говорим, пусть твоё дыхание всегда будет тёплым. — Пусть твоё дыхание всегда будет тёплым, Фаррух. — Это значит, я тебе обязана по гроб жизни, — засмеялся Фаррух, и последний солнечный луч заиграл рубинами в его красных ишварских глазах. — Я тебе обязана по гроб жизни, Фаррух, — повторила Мэдди и поклонилась. — Счастливо вам добраться до Святой земли. — Наш атраван говорит, что каждый ищущий дом однажды его обретёт, даже неверные, заблудшие грешники. Мальчишка улыбнулся и побежал к началу каравана. Мэдди зашагала к паккарду и завела мотор. Они были почти у Сэнда. Ей придётся спешить: встретиться с Сю и Мелитой можно было только у самой границы, куда Лаки побоится сунуться даже сейчас. Надо спешить и не думать, просто двигаться вперёд. Мэдди тронулась с места и поехала. Она долго всматривалась в зеркало заднего вида, пока огоньки ишварских костров не растворились, не исчезли посреди бескрайнего закатного горизонта южной степи.