Аморе-аморе.

***

      Она всегда казалась такой сильной. Никогда не зависела от чужого мнения. Шутила колко, с сарказмом. И шутки эти иногда были неуместны. В те моменты, когда жизнь её сокомандников на кану смерти — она смеётся. Иногда, от кома нервов, стоящего в горле, иногда, от поистине забавляющей, но не менее страшной ситуации.       Контроль над собой теряет только тогда, когда её жизнь висит на волоске от смерти. И в той клетке с Семеном она понимала, что вот-вот — и все, и она погибнет, и не спасёт, не поможет, не вытащит свою сестру — единственного родного человека.       И слезы из глаз выступают, и нервы сдают — не выдерживают, как только она слышит о ней. О том, что она — Олечка — единственная близкая душа — может быть жива. Где она? Почему не вышла на связь? Ответ очевиден. Из игры не выходишь, она всегда преследует тебя.       А Оля — совсем не похожа на свою сестру. Контроль над собой она упустила ещё после того, как сбила человека. Да и до этого — Тай ей совсем не помог. Вике казалось, только хуже стало. В руках себя держать у неё не получается ни в мирной жизни, ни на игре. Лишь физическая боль — тупая и резкая — может помочь выйти из этого страшного состояния.       И Вика знает. Вика знает и чувствует. И любит. Поистине любит только её. А может, и ту женщину — Амазонку?       Оля Таню сразу заприметила. Ощутила на себе её резкий, но мягкий, изменившийся за год взгляд. Хотя откуда Оле знать, что было в прошлом году? Наверно, она даже не подозревала о том, что было в той старой квартире, пропахшей плесенью и сыростью ванне.       Откуда ей знать, какой огонь зажегся в таких же, как у неё, глазах, единственным отличием которых был цвет. Таня сразу это заприметила, сразу поняла. И расстроилась, перепугалась досмерти. Но в ней загорелась надежда: если Оля жива, то и Вика… вдруг, ей тоже повезло?       Убегая из дома Шера, видит, как его убивают. Но рука тёплая, ещё немного живая, берет её руку и тащит, тянет — Не поможешь ты ему уже. — Убегают. И как бы Тане хотелось, что бы за руку её сейчас «держала» не Оля, а Вика. Забежали за угол. Погони нет. Оторвались. И только мысль о ней промелькнула в голове, как Таня услышала звук шагов.       Громкий, чёткий, звучный — определённо берцы или иные грубые ботинки. Оборачиваться страшно — вдруг не убежали? вдруг люди организаторов или они сами? Вдруг ментовские нашли их, что бы посадить обратно в песочно-кирпичную комнату, больше похожую на подвал?       Оля же чувствует. Не раз и не два слышала она эти шаги за спиной. Не верилось, не ощущалось. Не может этого быть. Это галлюцинации, глюк, последствия долгого нахождения под палящим солнцем. Но нет.       Только Оля хотела обернуться. Прикосновение. Такое мягкое, самое желанное и долгожданное. Такое тёплое и чувственное. Вика с неестественной для неё нежностью обнимает Олю: касается холодными, но ощущающимися такими тёплыми, руками спины, проводит слегка, прижимает к себе сильнее.       У Оли руки опущены. Слезы из глаз ручьём текут. И не знает она, не понимает, боится — точно ли перед ней Вика, а не мираж какой? Спустя мгновение страхи рассеиваются, разлетаются. Плачет чуть слышно, больше поскуливает. И в ответ обнимает, утыкается носом в шею, ощущает такой простой, родной, человеческий запах. И прижимается все сильнее, отпускать боится.       Они словно стали единым целым на эту пару минут, которые казались вечностью. Таня в стороне стоит, обескуражена. За эти 5 минут она потеряла все, что у неё было, и обрела в два раза больше. Она знала, что Вика все помнит, и думает, что чувствует тоже самое.       Как бы не хотелось разрывать объятия — надо. Вика отпускает первая, Оля же боится, не хочет, просит, извиняется. Глаза в глаза. Синий и карии. И столько в них счастья было, сколько никогда не находили.       Вика слезы Оли одной рукой вытирает. Тыльной стороной ладони по щеке проходит. И переводит взгляд на ту, которую любила далеко не платонической любовью.